В конце недели, на уроке развития речи, когда составляли устные рассказы, Васнецов, словно бы между прочим, вызвал Петю.

— А вы, суворовец Самарцев, расскажите нам что-нибудь о лесной жизни.

Самарцев поднялся с парты, подошел к столу учителя, несмелым, стесненным голосом сказал:

— Я о ловле птиц расскажу… — и хмуро поглядел на хихикнувшего Скрипкина.

Тот скорчил ехидную гримасу, обернулся назад, как бы призывая всех в свидетели: «Послушайте, послушайте, наш-то говорун вас развлечет: „о-о-о…“ — Скрипкин, намекая на оканье Пети, беззвучно зашевелил губами, сложив их в форме буквы „о“».

— Утром, — начал робко Петя, — только солнышко взойдет, пойдешь в лес… и вдруг дрозд: «тикс-тикс-тикс»… Это, значит, на земле опасность почуял, встревожился… потому что если сверху что заметит, так он протяжно так делает: «си-и-и».

Чем дальше Самарцев рассказывал, тем больше, увлекаясь, смелел и теперь, прямо глядя на притихшего Скрипкина, спрашивал:

— А кукушонок на какой день из яйца выходит?

И сам же отвечал:

— А на тринадцатый!

Класс начал смотреть на Самарцева с интересом и невольным уважением, словно не узнавая его и дивясь, и во взглядах ребят, обращенных к учителю, можно было прочитать: «Видали, какой? А вы думали — никуда не годится».

Офицер похвалил Петю, поставил ему в журнал пятерку и, обращаясь к классу, но глядя на одного Скрипкина, сказал:

— А что у суворовца Самарцева окающий говор, так в этом нет ничего плохого. И Горький окал… Мы с вами будем изучать тему о говорах.

В перемену Алеша Скрипкин подскочил к своему другу — земляку из соседнего отделения.

— А мы Самарцева изучать будем! — сообщил он с торжеством в голосе и многозначительно пояснил: — Говор!

Друг Скрипкина только на секунду был поражен этим сообщением, но тотчас пришел в себя и высказал предположение:

— А у нас Амбарцумян есть — может, и его мы изучать будем?

— Не-ет! — энергично замотал головой Скрипкин. — Такого, как у нас Самарцев, у вас нет!

Петя, в это время догнав майора Васнецова, застенчиво сказал:

— Я и басни умею рассказывать.

— Вот это хорошо! На следующем уроке я спрошу вас, — пообещал учитель.

ГЛАВА V

Боканов любил в начале учебного года перелистать свой дневник: продумать, что недоделано, где ошибался.

И сейчас, после того как закончился набор и новое его отделение, как ему казалось, пошло в ногу с остальными, он достал свои записи за несколько лет.

Здесь были беглые заметки, психологические миниатюры, решенные и нерешенные ребусы воспитания, внезапно возникшие мысли и найденные приемы.

Он перечитывал страницу за страницей: «Не подменяйте убеждение уговариванием, — советует Зорин, — сознательность сознательностью, но и требуй!» Усмехнулся, вспомнив, что за пререкания лишил тогда Ковалева долгожданного увольнения в город. Зорин сказал:

«Правильно сделали». А вот запись: «Тон следует повышать только в том случае, если необходимо вывести воспитанника из состояния равнодушия, заставить вместе со мною пережить его проступок».

Подумал: «А не топчусь ли я на месте? Нет ли застоя в том, что вот я опять — воспитатель? Не командир роты, а именно рядовой воспитатель, бьюсь над теми же вопросами?» Но тотчас с негодованием возразил самому себе: «Разве не будет движением вперед, если я без грубых ошибок, лучше, точнее, чем раньше, воспитаю новых двадцать пять суворовцев? Если сумею превратить в своих помощников и тех, кто уже окончил наше училище?»

Нет, ни один из офицеров училища не стоял на месте.