К полудню он решил пойти в училище.

Был выходной день. Во дворе на скамейке под невысоким кленом сидел Веденкин и внимательно наблюдал за футболистами внизу, на плацу.

Правее тира малыши затеяли игру «Бег по кочкам»: начертили на земле два десятка кругов и прыгали по ним, стараясь не попасть на черту.

— Доброго здоровья! — сказал Боканов, пожимая руку Виктора Николаевича, и сел рядом. Тот обрадовался, стал подробно расспрашивать о ленинградской поездке.

Выслушав рассказ Боканова, воскликнул:

— Мы должны укреплять связь с нашими выпускниками! Она поможет нам разрешать задачи здесь.

— Я как раз вчера ратовал за это же на совещании у генерала… Ну, а как мои малышата?

— Бесподобный народ! Правда, был у меня на той неделе… рабочий конфликт.

— Что такое? — насторожился Боканов.

Мимо прошли два суворовца, неся планер. На футбольной площадке раздался требовательный свисток судьи. Свежий осенний ветер донес от столярной мастерской смолистый запах тёса. Над горизонтом лежала оранжевая полоса. Темные тучи, разбросанные по этой полосе, формой походили на копны, и, казалось, что солнце освещает широкую оранжевую степь в поднебесье.

— Да ничего особенного не произошло, — успокоил Веденкин: — Заметил я на уроке, что ваш деятель Скрипкин, лидер, так сказать, отделения, пристроил под крышкой парты книгу — читать… Вызываю его: «Суворовец Скрипкин Алексей!»

Поднялся, коленками книгу придерживает, а глаза — ягненочка.

— Почему вы на уроке занимаетесь посторонним делом? — спрашиваю я с возмущением.

Побледнел, виновато опустил голову.

— Раз вы не уважаете предмет, который я преподаю и люблю, не уважаете мой труд, вы не можете и от меня ждать уважения. Садитесь.

Скрипкин сел и печально подпер кулаком подбородок. Я — никакого внимания. Вопросы задаю то одному, то другому, он руку тянет, изнемогает — я не вижу. Спрашиваю: «Вопросы есть?» Скрипкин опять руку тянет — я не замечаю. У него слезы на глазах. Соображаю, что пора менять курс. Скрипкин руку поднял, просто так, уже и не ждет счастья вызова.

— Да? — спрашиваю я его сурово.

Он вскочил, говорит прерывающимся голосом:

— Товарищ майор… Обещаю… никогда в жизни… на уроках истории не буду посторонние книги… Вот посмотрите!..

— Ну что ж, — говорю, — я верю вам…

Офицеры посмеялись.

— Не снять ли Скрипкина с начальствующего поста? — спросил Боканов.

— Нет, нет, — заступился Веденкин, — он живой, исполнительный… Оставьте его, обтешем. И потом… гм… гм… он мне вчера документ передал, правда, дело секретное, ну, да вы человек не посторонний и военные тайны хранить умеете.

Виктор Николаевич протянул Боканову лист, вырванный из ученической тетради.

— «АКТ», — был написан заголовок красным карандашом сверху листа. — «СЕКРЕТНО». «Я суворовец Скрипкин, — прочитал Боканов, — обещаю в эту неделю искоренить все свои глубокие недостатки. За все проступки прошу наказывать меня высшей мерой».

И подпись: «Старший отделения Скрипкин».

— Ничего не скажешь, — сломленный такой самокритичностью, почтительно произнес Боканов, возвращая «акт» историку, и вдруг заметил метрах в тридцати от себя Авилкина с расстегнутым воротничком гимнастерки.