Пусть он, Ковалев, сейчас самый маленький командир, всего-навсего сержант. Но и ему должно быть присуще это чувство высокой ответственности…

Да, но Садовский, Садовский…

Хлестал в окно осенний дождь. Дневальный полушепотом говорил в телефонную трубку. А решение, такое решение, которое принесло бы успокоение, не приходило.

Может быть, увлечь Садовского военной техникой? Может быть, пробрать на открытом комсомольском собрании? Все придуманное казалось недостаточным для того, чтобы помочь Олегу.

В нем, действительно, было и хорошее. Владимир не кривил душой, говоря ему об этом тогда в классе. И резкая прямолинейность, и отвращение к заискиванию, и безжалостность в оценке самого себя — все это располагало к Олегу. Но как повернуть его на правильный путь? Да неужели же у него, Ковалева, так мало сил, что он не справится с первым же трудным случаем? Один! Без чьей бы то ни было помощи!

Но помощь вскоре пришла, и лишь тогда Владимир понял, как заблуждался он, самоуверенно избегая ее.

Помощь пришла в лице Демина. Майор долго наедине беседовал с Ковалевым, и он ушел от своего командира роты прозревшим. Теперь ему даже странным казалось, что он мог рассчитывать на успех единичных усилий. Разве он, со своим крохотным жизненным опытом, умнее, одареннее, опытнее тех офицеров, что не менее его обеспокоены судьбой Садовского, не сводят с него внимательных и требовательных глаз, тоже ищут пути? Не ясно ли, что им надо помогать, у них искать поддержки, спрашивать совета?

Да, да, Демин прав, говоря, что даже самый талантливый командир-воспитатель не добьется подлинного успеха, действуя в одиночку, что в нашей Армии, с большей ясностью, чем где бы то ни было, проявляет свою силу педагогика коллективного воздействия.

А он лишь догадывался об этой силе… но не знал, как ее вызвать. Да мало ли чего он еще не знает! Все услышанное им от Демина, вероятно, было для опытных воспитателей давно открытыми истинами, а для него — откровением.

Единственно, с чем Ковалев не мог в душе согласиться, так это с тем, что Демин наказал его «за недостаточную требовательность к Садовскому».

Майору известна была история в ружейном парке, и он остался недоволен «командирской мягкостью» Ковалева, как он сказал.

Демин своей властью наказал Садовского, а от Ковалева потребовал «побольше строгости» в отношении к подчиненным.

Вот поди ж, разберись. А он-то думал, что очень строг.

…Несмотря на то, что с залива дул «финн» — как называли здесь этот резкий ветер — и вторые сутки назойливо моросил холодный дождь, курсанты, расположившись в палатках за городом, не утратили бодрости. То там, то здесь слышались громкий смех, шутки, песни.

Ждали выхода на ученье, почему-то решив, что оно начнется, как только поутихнет дождь, и поэтому часто поглядывали на небо. Но к вечеру клубящиеся черные тучи стали ползти над самой землей и дождь усилился.

— Сегодня погода опять нелетная, — пошутил Снопков, выглядывая из палатки. — Можете, братцы, укладываться…

— Осадки по-ленинградски! — сердито пробурчал Пашков и поднял воротник шинели.

В пехотном училище «спокойных» дней классных занятий выдавалось не так-то много. Жизнь почти совсем переместилась в поле, на штурмовую полосу, в окопы. Даже теорию «приучали» к полевым условиям.

Геннадию это не нравилось. Он полагал, что офицерское училище это, прежде всего, аудитории, лекции, классная доска, ящик с песком. Ну, иногда, выходы на ученья, переходы. Без этого не обойдешься. Но главное все же — учеба в классе.

…Снопков начал устраиваться на ночь: он старательно укладывал в изголовье вещевой мешок, противогаз, лопату.