Они очутились около почтового отделения.

— Давай отправим телеграммы… Ты своей маме, а я своей, — предложил Володя.

— Давай! — с радостью согласилась Галинка.

— И Сергею Павловичу я пошлю. Можно подписать — «Володя и Галя»?

— Конечно.

Они вошли в пустынный парк. Пахло свежими арбузами и набухшей корой деревьев. Стояла немая тишина. Застыли, отражаясь в иссиня-черном пруде, облитые багряным светом кущи деревьев. Листья плотным кольцом устлали берег пруда, окаймили его желто-красным ковром, и, казалось, по этому ковру можно свободно пройти. Гулко простучал под ногами горбатый деревянный мосток. Они миновали опустевший павильон и медленно пошли аллеей.

Над землей лениво потянулся туман. Одинокие листья на деревьях походили на притаившихся воробьев. С легким, едва слышным шорохом стекали с ветки на ветку капли, падали на землю.

— Слышишь? — подняла вверх палец Галинка и остановилась.

Она взяла Володину руку в свою, и они пошли дальше.

— Хорошо мне с тобой, — просто призналась она.

Он сжал ее пальцы.

— Скорее бы войти в класс… к детям, — тихо проговорила девушка, и Володя понял, что она делится с ним своими сокровенными мыслями. — Вчера почти до утра читала «Педагогическую поэму», так захотелось поскорее в школу!

Туман становился все гуще. Стемнело. Они вышли из парка к проспекту. Плафоны плавали в тумане, и казалось, что по небу развешано было множество матовых лун.

В общежитии Галинка застала одну Тамару — остальные девушки пошли в кино.

Тамара сидела у стола и шила. Свет лампы под абажуром ложился на высокую корону темнокаштановых волос, на покатые плечи под коричневым свитером.

Галинка положила на окно свертки — колбасу и сыр — и пошла на кухню выстирать носовые платки. Закончив эту работу, она спрятала в портфель тетради для завтрашних лекций и подсела к Тамаре, на краешек своей кровати. В комнате их было шесть. Над кроватью Катюши Кругловой распахнутым веером темнели фотографии кинознаменитостей. Тамара прикрепила над своей вырезанные из журнала «Огонек» портреты гимнасток, а Галинка повесила в узкой рамке пейзаж Бялыницкого-Бирули — тонкие деревца отсвечивали в весенних проталинах.

Девушки поговорили о том, как удобнее и дешевле: завтракать ли в столовой или здесь? Прикинули, сколько можно тратить в месяц на театры, и Тамара неожиданно сообщила:

— Семен сегодня заходил — приглашал в театр… Ну чего бы я, вдруг, пошла с ним? — Она помолчала и откровенно призналась… — А потом, когда ушел, пожалела, что отказалась… Он такой простой!

— Сема замечательный! — воскликнула Галинка. — Ты в этом убедишься сама… Знаешь, Тома, я заметила: самые хорошие люди получаются из тех, у кого было нелегкое детство. Такие особенно ценят и труд, и дружбу…

— Это не всегда так, — возразила Громова, — дело, наверно, в том, какие родители, товарищи, воспитатели.

Она отложила шитье, подошла к своей тумбочке, достала фотографию и принесла ее. С карточки глядел морской офицер с такими же, как у Тамары, полными губами, густыми, сросшимися на переносице бровями, с Золотой Звездочкой на груди.

— Брат мой старший, — пояснила Громова. — Детство у него вовсе не было тяжелым. А таким стал, я думаю, потому, что семья у нас дружная, заботливая.