– Я сначала сомневался, – продолжал Голосевич. – Но потом заказал исследование, касавшееся моей родословной. Десятки ученых и архивариусов изучали летописи, церковные книги, царские грамоты и свидетельства. Они составили мое генеалогическое древо, и выяснилось, что во мне течет одновременно кровь Рюриковичей, Гедиминовичей и Романовых. Самые тонкие, удаленные от ствола веточки переплелись и напитали меня соками трех династий.

Мне этого показалось мало. За большие деньги мне удалось из лондонской лаборатории добыть генетические пробы останков последнего императора, подтверждавшие подлинность екатеринбургской находки. Ген последнего Романова и мой ген полностью совпадают. И это развеяло последние сомнения. После этого я стал готовиться к воцарению.

Зеркальцев перестал сопротивляться. Перестал подвергать сомнению достоверность услышанного. Перестал искать в себе признаки безумия, подозревать в новых знакомцах шутников, желающих его разыграть. Он просто попал в иную реальность, в иную землю, в иную историю, в которой действовали другие законы, царили другие истины, обитали другие люди. На шоссе, ведущем в Красавин, он попал в аномальную зону, где отсутствовала связь, искривлялись магнитные линии, менялись местами полюса, и время меняло свой вектор. Он попал в страну иных измерений и должен вкусить сладость этих аномалий, как вкушают экзотическое блюдо.

– Как же вы готовитесь к своему воцарению?

– Я должен создать сословие дворян и слой аристократов. Я должен иметь опору, которая позволит мне выполнить предназначение. Мое предназначение – вновь собрать Российскую империю из осколков, на которые она распадется.

– Где вы возьмете дворян и аристократов? Их потомки во Франции забыли русский язык.

– Как сказал Иван Грозный в переписке с князем Курбским: «Из камней созижду рабов моих»! Дворянское собрание, которое я возглавляю, выдает дворянские дипломы лучшим гражданам Красавина. Предварительно мы исследуем родословную гражданина и, как правило, обнаруживаем предков-дворян. И неудивительно, лучшие люди не могут не быть дворянами. – Голосевич посмотрел на Макарцева и Степова, и те кивнули, подтверждая свое дворянское происхождение. – Но главное, чему я посвящаю все свободное время, – это написание манифеста новой русской монархии. Быть может, вам, Петр Степанович, будет интересно узнать основные положения манифеста.

– Конечно, конечно, – поспешно ответил Зеркальцев, глядя в близкое серебряное лицо, на котором легкие вмятины и выпуклости напомнили ему старинный серебряный кофейник, оставшийся от покойной бабушки.

– Тогда, если позволите, я завтра после обеда приеду за вами и ознакомлю вас с моей деятельностью.

– А Христова невеста, заря, монахиня, которая возвестит о вашем пришествии, кто она?

– Не знаю, – ответил Голосевич.

Мысль Зеркальцева совершала какой-то мучительный поиск, словно отыскивала что-то, находившееся в неосвещенной области памяти. Вечеринка в «Праге», и журналист, похожий на пылающий шар, и какая-то незначительная, малозанятная сплетня. Шоссе, струящееся среди цветущих полей, дальнобойщик с лицом сталинского героя, оранжевый беркут на кузове фуры. Генерал ФСБ с куршавельским загаром и голливудской улыбкой, отмахнувшийся от назойливой сплетни. Мысль ныряла в глубины памяти, возвращалась в реальность, где горели свечи, серебрилось лицо с усами и поодаль стоял чуткий официант, перекинувший через локоть салфетку.

Мысль острым клювиком ударила в невидимую точку, и полутемное пространство памяти осветилось.

– Постойте, я, кажется, понял. Угадал толкование старца! Христова невеста – монахиня! Заря, она алого цвета! Жену премьера Хлебопекова зовут Алла! Ее постригли в монахини! Она где-то здесь, в Красавине! Вы согласны?

Сидящие за столом ошеломленно молчали.