– Увы, не могу, – ответил Зеркальцев. – Завтра, чуть свет, в дорогу.

– Ну, когда-нибудь в другой раз. – Она поцеловала его в щеку и вместе с мужем исчезла в толпе, о нем забывая.

А он не давал воли чувствам и воспоминаниям, довольствуясь дизайном, в который были облачены их эфемерные, почти не существующие отношения.

На него налетел страстный, пылкий радиожурналист, источавший вокруг себя прозрачный розовый жар.

– Петр, я слышал, ты отправляешься в Красавин. Уточни, пожалуйста, одну вещь. В Интернете промелькнула сплетня, что будто бы жена премьера Хлебопекова, Алла, постриглась монахиней в каком-то тамошнем монастыре. Должно быть, сплетня. Но Аллу давно никто не видел, а с тех пор как Хлебопеков закрутил роман с питерской балериной, стали поговаривать, что он развелся с Аллой. Можешь проверить сплетню?

– Ты же знаешь, что меня интересуют только автомобили. В данном случае «Вольво-ХС90». Если бы среди автомобилей случались бракоразводные процессы, я бы этим занялся.

– Ну, как знаешь. А все-таки возьми на заметку. – И он покатился дальше, пышный, пылкий шар, окруженный розовым заревом.

Зеркальцев пожал плечами, словно испытал легкий озноб. Решил, что вечеринка себя исчерпала, двинулся к выходу.

Его остановило прикосновение женской руки. Эта белая, легкая, с длинными пальцами и перламутровыми ногтями рука легла ему на рукав, и он мгновение любовался ею, прежде чем перевел взгляд на близкое, матово-жемчужное лицо с серыми, затуманенными от вина глазами.

– Ты уже уходишь? Возьми меня с собой. – Это была Алина, ведущая популярной программы, в которой именитые журналисты, писатели и политологи блистали своим интеллектом и осведомленностью в хитросплетениях политики. У Зеркальцева был с нею скоротечный, легкомысленный роман, когда уносились из вечерней Москвы в загородную гостиницу, и он помнил листопад под осенним фонарем, ее серебристый воздетый локоть, и как упал и разбился бокал. Она шла босая в ванную, осторожно поднимая ноги, как большая белая птица. – Ты не хочешь провести со мной вечер?

Зеркальцев взял ее теплую руку, поцеловал душистые пальцы и отпустил, позволяя потоку подхватить ее и увлечь в ленивом водовороте, из которого блеснули на него разочарованные глаза Алины.

Уже на выходе ему воспрепятствовала колыхнувшаяся толпа. Все устремились к хозяину торжества, руководителю радиостанции, властителю дум и кумиру либеральной интеллигенции. Невысокий, с огромной широколобой головой, с пышной гривой алюминиевых волос, он выступал, как сказочный маг, перед которым расступалась толпа, к которому тянулись руки с бокалами, обожающие взгляды. В его пышной шевелюре блестел каждый волосок, в котором бежали струйки алюминиевого света. Голова, как антенна, рассылала в мир радиоволны, и на каждого, кто внимал радиостанции, ложился едва заметный алюминиевый отсвет.

Зеркальцев порадовался родившейся метафоре, покинул ресторан, очутившись среди горячей ночной Москвы, блиставшей бесчисленными огнями. Он был без машины и решил вкусить редкое изысканное наслаждение – прогулку по ночной Москве.

Его сразу же захватило зрелище Нового Арбата. Среди голубоватых, едва различимых фасадов, казавшихся игрой туманных лучей, двигались два встречных потока. Один, из шевелящихся, сочных рубинов, удалялся, слипался, казался текущей магмой, живой материей, извергавшейся из незримого кратера. Лицу становилось жарко, словно дышала печь, полная алых углей. Навстречу, влажно сверкающие, прозрачно хрустальные, плыли огни, струилась бриллиантовая река, словно бессчетные глаза брызгали лучами, переливались, таинственно колыхались, подчиняясь загадочному, пробегавшему по реке волнению. Среди этих рубинов и бриллиантов слабо угадывались очертания машин, лакированные дверцы и стекла.