Он кивнул, думая уже о своем. Входя в кабинет, он остановился.

— Надо бы нам с тобой выбрать время и поговорить. Дурацкое лето получилось, времени ни на что не хватает.

О, подумала она, уж мне ты не говори о том, на что у тебя не хватает времени. Я в этом списке первая.

После встречи с отцом ей хотелось забыться в скорости. Она до отказа выжала педаль, и машина рванулась. Терри не понимала отца и никогда не поймет: он находился за пределами ее понимания. Фактически брата убил он. А мать довел до алкоголизма, и она уже никогда не выйдет из специальной лечебницы. Он и со мной что-нибудь сделает, с горечью подумала она, если я не сбегу.

Поглощенная своими мыслями, Терри проехала в четыре тридцать мимо поворота на узкую дорогу, ведущую неизвестно куда. Запыленная машина стояла у обочины, в ней можно было разглядеть два или три силуэта — но она ничего не заметила. Через четыре часа ей предстояло проехать здесь же, миновать эту же боковую дорогу.

В начале седьмого Оукли пришел к обеду в большую, обитую темным дубом столовую. Луиза познакомила его с гостем, на котором были шорты и яркая гавайская рубашка, обнажавшие длинные некрасивые руки и ноги, поросшие волосами. Фрэнки Адамс: маленькая круглая голова и самый большой нос, который Оукли когда-либо видел; рука похожа на живую, только что пойманную рыбу — пожимать ее было неприятно.

— Рубашка-то какая у вас броская, — сказал Оукли, просто чтобы не молчать.

— Да, меня уже два раза арестовывали как хиппи, — ухмыльнулся Адамс. Волосы, густые и черные, он зачесывал назад, бородку стриг в средиземноморском стиле; щеки, напротив, тщательно брил и орошал дорогим лосьоном. Внешность его была малопривлекательной, особенно раздражали бегающие глаза, но все же Оукли не мог сказать, что этот человек ему неприятен. Он вспомнил, что сказал о нем недавно Коннистон: «Уже шесть дней здесь живет. Понятия не имею, когда мы от него избавимся. Некоторые больше надоедают за неделю, чем другие за год».

— Вы с Луизой были знакомы еще в Нью-Йорке? — довольно учтиво спросил Оукли.

— Выступали вместе в некоторых телевизионных программах, — ответил Адамс и, встав в позу, произнес несколько фраз в стиле знаменитого комика Эда Салливана. Сходство было необычайное.

Коннистон стоял чуть поодаль и пил коктейль, с неприязнью глядя на Адамса. Вдруг Адамс повернулся к Оукли и подмигнул. Речь его стала резкой, рубленой:

— Я вот что скажу, Карл сообщите в Каир, пусть перестанут продавать нефть русским, иначе мы с ними завязываем. К черту вдов и сирот. Что такое один паршивый миллион? А давайте сбросим на этих арабов бомбу-другую. И на Москву заодно. Пусть наконец все поймут, что Коннистон — большой человек.

Адамс успел произнести половину этой речи, прежде чем слушатели поняли, что он подражает Коннистону, причем делает это с жутковатой точностью, вплоть до поднятого плеча и быстрого помаргивания. Договорив, Адамс ждал аплодисментов. Но дождался их только от Луизы. Оукли, смущенный, не шелохнулся. Коннистон весь напрягся. Адамс просиял, по-голубиному выпятив грудку.

— Понравилось?

— Я не нахожу это забавным, — бросил Коннистон. Он повернулся к Адамсу спиной и направился в сторону бара.

У Адамса вытянулось лицо. Луиза сказала мужу:

— Ну, дорогой… — и это «дорогой» прозвучало со сталью в голосе.

Коннистон приготовил себе новый коктейль, прежде чем ответить. Повернувшись к остальным, он едко проговорил:

— Только не говори, что из-за моего отношения у нашего гостя нос позеленел.

Пытаясь разрядить обстановку, Адамс вяло отозвался:

— Ну, о моем носе можно много чего сказать… но давайте лучше не будем.