|
И мне кажется, что они добирались сюда всю нашу жизнь, пока у нас бушевали войны и наступал мир, пока мои близкие рождались, умирали и разбредались по свету, — они все добирались в мой садик ради этого самого мига. Солнце припекает мне затылок и наполняет мою душу восторгом. Я опускаюсь на коленки рядом с Амосом и чувствую его дыхание. Наши мысли порхают легко, словно бабочки; и я, вытащив из кармана столовую ложку, тоже начинаю копать. ФРЕДДИ Мне снилось, что я живу на ферме у Джексона, причем лето уже наступило и розовый куст в его саду вырос мне по грудь. Мы с Минервой сидим на веранде и шьем лоскутное одеяло. Ткань наших с ней жизней полна настоящих людей, а не вертлявых жеманниц вроде приятельниц Сисси. Еще вчера я ненавидела Таллулу, а сегодня мне приснилось, как я сажаю здесь циннии. Тут быстро понимаешь, что значит «чувство локтя», что такое поддержка окружающих, насколько уверенно и надежно ощущаешь себя среди тех, кто знал твою семью многие годы. Вернуться туда, где ты родилась, может быть очень приятно. Видимо, это и называется «вернуться к истокам». Посреди ночи зазвонил телефон. Мне снилось, что я уже иду взять трубку, удивляясь, не забыл ли Сэм о разнице часовых поясов. Он единственный мог позвонить так поздно. Я села и протерла глаза. В комнате было темно, а из коридора по-прежнему доносились телефонные звонки. Затем скрипнула дверь соседней спальни, и дощатый пол застонал под шагами Элинор. — Алло? — сказала она, а через несколько секунд вдруг разревелась. — Но как же так? — стенала она. Я скинула одеяло и пулей выскочила из кровати. Глаза у сестры приобрели какой-то странный оттенок: не желтый, а коричневатый, похожий на цвет расплавленного сахара. Она бурно всхлипывала и опиралась о стену, словно боясь упасть. — Кажется, меня сейчас стошнит, — сказала она и глянула через коридор в сторону ванной. Над умывальником горел ночник, освещавший портрет брата Стоуи. — Что случилось? — крикнула я. — Кто это звонил? Элинор уставилась на меня и прорыдала: — Они потеряли Минерву! — Потеряли? Как? Я представила, что она отправилась гулять во сне, натыкаясь на углы и открытые двери. Когда я студенткой проходила практику в больнице Джона Гастона, один пациент, страдавший старческим слабоумием, залез в бельевую и уснул на кипе шерстяных одеял. — Она умерла. Когда мы приехали в больницу, доктор Старбак поджидал нас в коридоре вместе с усталой медсестрой. — Мне очень жаль, — бросил он совершенно равнодушно. — Ей уже ничем нельзя было помочь. — Но как это произошло? — заорала я под хныканье Элинор. Мне было плевать, что я перебужу всю больницу. — Я видела ее всего несколько часов назад, и она была в порядке. — Произошла остановка сердца, — сказал доктор Старбак. — Не подскажете, в какое похоронное бюро нам обратиться? — Я хочу ее видеть. Он явно изумился, но все же кивнул на дверь. Я обернулась к Элинор, схватила ее за руку и потащила за собой. В палате царил полумрак, и только над кроватью Минервы горел ночник. Она была укрыта по самую шею; глаза ее были закрыты. Мне вдруг показалась, что она жива; я ведь сотни раз видела ее спящей. Элинор грузно осела на пол. — Минерва? — прошептала я, невольно ожидая, что сомкнутые веки сейчас затрепещут. — Мин? Подняв простыню, я дотронулась до ее руки. Ладонь оказалась теплой. На секунду я решила, что доктор ошибся: ведь мертвец не может быть теплым. Но потом я вспомнила про Минервин жар. Подоконник был завален букетами и открытками с пожеланием скорейшего выздоровления. За все три дня ее болезни я ничего ей не принесла — ни единого цветочка. |
