|
За все три дня ее болезни я ничего ей не принесла — ни единого цветочка. Меня вдруг ужалила мысль, что я все на свете проглядела. Моя бабушка умирала, а я, по своей глупости, даже не поняла этого. Ну как себе такое простить?! Пока я смотрела на открытки, в воздухе произошло какое-то легкое движение. Открытки шелохнулись, и часть их упала на пол. Мне показалось, что душа Минервы порхает по комнате и шлет мне молчаливый упрек. Я посмотрела на Элинор: заметила ли она этот ветерок. Но сестра так и сидела на полу, понурив голову. — Не может быть, чтобы она умерла! — всхлипнула она, посмотрев на меня. — Мы что, никогда не услышим ее голоса?! Я опустилась на корточки, обхватила ее руками и обняла так крепко, как только могла. Так мы и сидели, пока я не вспомнила о Джо-Нелл. Надо было и ей сообщить. Рассвет еще занимался, и мне страшно не хотелось ее будить: теперь-то нам всем не скоро удастся заснуть. — Пойдем, — сказала я. — Я не могу, — всхлипнула Элинор, но поднялась с пола. Мы покинули палату Минервы, прошли мимо доктора и спустились на этаж Джо-Нелл. ДЖО-НЕЛЛ Мне приснился отвратительный кошмар про то, что Минерва умерла и мы с сестрами отправились в универмаг за траурными платьями. Едва приблизились к кассе, как из аппарата зазмеилась длинная лента бумаги. Я схватила ее, решив, будто это чек, но увидела, что держу свидетельство о смерти. На следующее утро, когда Фредди рассказала мне, что произошло этой ночью, я воскликнула: — Именно это мне и приснилось! Богом клянусь! — Сделай-ка одолжение, — сказала мне Элинор, — постарайся не видеть снов обо мне. Я выписалась из больницы на собственный страх и риск. Медсестры заставили меня подписать какие-то бумаги, чтобы я не могла потом подать на них в суд. Они ведь видели, как ко мне пожаловали служащие железнодорожной компании, желавшие задобрить меня шоколадом и гвоздиками — пожилые господа в костюмах-тройках, с пожелтевшими ногтями и тяжелым запахом изо рта. Они приходили дня три назад. — Слушайте вы, подонки, — крикнула я им, — судится только всякий сброд. А мне от вашего Луисвилла — Нашвилла не нужно и ломаного гроша. Я вам не какая-нибудь побирушка! И, подняв вазу с тигровыми лилиями, я запустила ею прямо в них. Вся палата была потом забрызгана водой и усыпана битым стеклом. Они тут же сбежали. Знаю, я чуток переборщила, но очень уж перенервничала. По правде говоря, меня напугало известие, что они знают все подробности аварии: как я напилась текилы и вела машину почти что в отключке. От мысли, что они потребуют оплатить починку путей и локомотива, душа просто уходила в пятки. Потом я села в инвалидное кресло и покатила в палату Минервы. Там я зарыдала у нее на плече, твердя, что теперь мне не у кого взять в долг. Вот всегда я ляпну какую-то гадость, от которой всем станет только хуже. Минерва все убеждала меня подражать не Мадонне, а скажем, Грейс Келли. — Но она же умерла, — возражала я ей. — Нет, — говорила Минерва, — она живет в своих фильмах. Сходи-ка в «Видеоэкспресс» и погляди. В «Окне во двор» у Грейс великолепная прическа. И вот теперь я смотрела на этих пиявок медсестер и прикидывала, что же мне делать. «Вряд ли, — думала я, — мне удастся стать такой, как Грейс. Ведь я куда больше похожа на Шерил Кроу: единственное, чего мне постоянно хочется, это хорошенько повеселиться — переспать с каким-нибудь симпатягой и хлебнуть пивка». Так я и металась внутри себя: от Шерил к Грейс и от Грейс к Шерил. В конце концов я решила быть самой собой. — Моя бабуля умерла, — заявила я им, — так что прочь с дороги! Они расступились передо мной, точь-в-точь как море, только не Красное, а белое — из-за их халатов. |
