С открытыми глазами и открытым сердцем.

Мои мысли смешались с частицами тьмы и частицами луны. Я лежала и думала: «Я лучше всех в этом доме знаю, что брат, скорее всего, прав.

Я знаю это лучше мамы и, наверное, даже лучше самого брата.

И если бы я захотела, я бы смогла отговорить маму. Она бы меня послушала и никуда бы не поехала.

Это бы ее спасло.

Но если мама отменит поездку, а самолет не упадет – она больше никогда не поверит брату. Как тому мальчику, который кричал «Волк, волк!»… Для брата это будет шок, и неизвестно, когда он сможет оправиться от этого шока.

А если уж совсем начистоту, то я не хочу отговаривать маму. Во-первых, у меня тоже нет плохого предчувствия по поводу самолета, а во-вторых, я люблю мамин характер.

Она решает сама за себя, ей не нужны ничьи советы. В этом смысле мама всегда была для меня и поддержкой, и примером.

И, кроме того, мне бы не хотелось, чтобы брат привык, что все всегда будет именно так, как хочется ему.

Но… но если я не отговорю маму и она погибнет, я все равно не буду об этом жалеть. Может быть, это неправильно? Может, я все-таки должна ее отговорить?… Не знаю. Не знаю…»

Мысли медленно ворочались в моей голове.

Очень вредно для здоровья рассуждать о том, что еще не произошло и, может быть, не произойдет.

Я так ничего и не придумала. Меня сморил сон.

Неглубокий, тревожный сон.

Или, скорее, полудрема. Какая-то часть меня продолжала вглядываться во мрак в углах комнаты. Я глубоко вздохнула и поплотнее закрыла глаза.

Но заснуть до конца мне так и не удалось.

Сон опускался на меня тихо – тихо, танцуя в темноте, как первые снежинки первого снегопада.

… Вот я совсем маленькая сижу в саду под сакурой.

Под сакурой, которую посадил мой отец.

Я задираю голову, смотрю наверх, и на меня проливается дождь из розовых лепестков.

В моем сне Маю почему-то уже умерла.

Хотя я бы с радостью увиделась с ней еще раз… Если бы только была такая возможность.

Дверь в дом открыта, на пороге стоит мама и держит на руках маленького Ёшио.

Мама молодая. На ней белый свитер. Он сияет на солнце такой нестерпимой белизной, что больно глазам. Этот цвет напоминает мне одежды мертвецов, тихо лежащих в своих гробах.

Во сне ни с того ни с сего мне сделалось грустно. Мама молча стоит на пороге. Грудной Ёшио тихо сидит у нее на руках, не плачет.

Но вот мама спускается с крыльца и идет в мою сторону.

Медленно – медленно. Она словно плывет в солнечных лучах.

Может быть, она позовет меня обедать?

А может быть, велит надеть панамку?

Или попросит меня посидеть дома – ей ведь надо в магазин, за покупками…

Я, теряясь в догадках, улыбаюсь маме.

А она останавливается передо мной и говорит:

– Я уезжаю на Бали. Пока меня нет, присмотри за малышом. Ладно?

«На Бали?» – Я не понимаю. Мама тихо смеется и отдает мне Ёшио. Он теплый и очень тяжелый.

В этот момент я проснулась.

Сердце бешено стучало, казалось, оно вот-вот выскочит из груди.

Время было предрассветное, и все вокруг приобрело синеватый оттенок.

Я лежала, и в голове моей крутилась одна-единственная мысль: «Мне не о чем жалеть. Мне не о чем жалеть».

Убогое заклинание. Последнее средство – как плач отчаявшегося ребенка.

Невозможно быть сильным, проснувшись посреди ночи. Посреди сна.

С утра все были еще серьезнее и торжественнее, чем вчера за ужином.

Пока мы сидели за столом и ели яичницу, мама – единственный человек, не поддавшийся общему настрою, – пыталась нас хоть немного расшевелить.

Брат был у себя в комнате.

– Подбросить тебя до аэропорта? – спросила

Джюнко.