Сообщая ему об этом, девушка поскользнулась и упала бы, если бы инстинктивно не схватилась за локоть Сиротина. Она не отняла руку и тогда, когда опасность упасть миновала. Так, гуляя под руку, они продолжили разговор, и Александр Тимофеевич все более и более проникался ответственностью за это бедное дитя, что шло рядом и доверчиво держалось за его руку. И правда: кто еще сумеет ей помочь, кроме него? К тому же у него для этого имеются некоторые возможности. Ведь хотел же он деньги, что выиграл в лотерею, пустить на какую-либо благотворительность? А чем не благое дело помочь одинокой девушке, попавшей в лапы бесчестного человека в лице Вершинина?

А потом, испросив у Эмилии разрешения, он задал вопрос про Вершинина и про то, как она с ним познакомилась.

Эмилия, стараясь говорить искренне, стала рассказывать, примешивая к правде обильную ложь…

– Я была на грани нервического отчаяния и голодного обморока, имея в кармане какие-то копейки, когда вошла в двери его конторы. Называлась она «Гермес». Чем они занимались, я не знала, но днем раньше я прочитала в «Московском листке» объявление о скором открытии нового магазина и что в этот магазин требуется управляющий. У меня, конечно, не имелось денежного обеспечения в шестьсот рублей, которое требовалось в качестве залоговой суммы для получения места управляющего, однако я решилась попробовать…

Эмилия, конечно, умолчала о том, что рассчитывала обольстить директора конторы Вершинина и что была отнюдь не против сделаться его любовницей. Но это было не единственное, о чем она умолчала. Незаметно наблюдая за Сиротиным, Эмилия убеждалась, что ее слова оказывают на него такое воздействие, на которое она и рассчитывала…

Закончив свой рассказ, она с большим чувством и горькой печалью сообщила, что глубоко несчастна.

Какое-то время они молчали. Александр Тимофеевич решал для себя, каким образом он мог бы помочь этой несчастной девушке сделаться независимой от Вершинина и начать новую жизнь без лжи и пороков. А Эмилия прикидывала в уме, пришла ли пора рассказать простодушному профессору о салоне Софии Морель, маркизе де Гильи, князе Асатиани и прочих хорошо и близко известных ей посетителях заведения капитанши Морель. А главное – наступил ли момент поведать Сиротину об исчезновении судебного пристава Щелкунова. Конечно, в ином свете, нежели это происходило на самом деле.

Думала она минуты две. Решив, что момент все же наступил, Эмилия опустила головку и тихо промолвила:

– Но это еще не все…

* * *

Эмилия была не по летам умной и сообразительной девушкой и после того, как Вершинин сообщил ей о слежке, быстро смекнула, что они под подозрением. Вскоре подозрение перерастет в уверенность, что они причастны к исчезновению судебного пристава Щелкунова. После чего последуют: следствие, суд, каторга. Какое-то время она раздумывала, как ей быть и что делать, чтобы избежать нависшей опасности. И решила упредить то, что должно было вот-вот произойти. И постараться избежать наказания. Тут и подвернулся этот профессор Сиротин, который не даст ей пропасть, даже если ее вышлют из Москвы куда-нибудь в Вологду.

Эмилия уже решила, что к Вершинину она не вернется, а для этого надлежало, чтобы Сиротин приютил ее. И он, похоже, готов был это сделать…

– Но это еще не все, – выдержав паузу после своего рассказа о знакомстве и жизни с Вершининым, тихо сказала Эмилия. – Я хочу вам рассказать еще нечто другое…

Александр Тимофеевич, казалось, был готов ко всему. Но когда девушка с какой-то безысходностью и дрожью в голосе стала рассказывать о салоне Софии Морель, по какому поводу она, Эмилия Бланк, там оказалась, и как Вершинин заставлял ее принимать предложения от развратников и сластолюбцев, гнев и негодование заполнили его душу.