Сигизмунду стало противно. И тоскливо. Так же, как во время некоторых скандалов с Натальей, когда та заставляла его выслушивать разные нелепые измышления - а фантазия у Натальи в этом направлении работает что надо.

    Не обращая внимания на плачевное состояние Сигизмунда, Вика безжалостно продолжала:

    -  Я еще Лантхильду твою спрашиваю: может, он нетрезвый там, в овраге, был? Она соглашается. Йа-а, йа-а, говорит, еще какой нетрезвый… Да, Морж, видать, ты хорошо тогда на грудь принял… А после этого говно туда всякое кидал.

    -  Куда? - тупо спросил Сигизмунд.

    -  К ним в село.

    -  Я кидал в вандальское село говно, - проговорил Сигизмунд, пробуя эти слова на зуб.

    -  Это вы прокурору, гражданин Морж, будете объяснять. Ты, Борисыч, хуже всякого вандала. На фига было у них в селе-то пакостить?

    -  Пакостить, - повторил Сигизмунд. - Ага, конечно.

    -  Мусорный бак зачем туда бросил?

    -  Я?

    -  Нет, я! - озлилась Вика. - Кто Анахроном баловался? Ты, разумеется!

    -  Ну да. А перед этим, нажравшись до скотского состояния, бродил по ихнему селу и приставал ко всем. Заводки искал. На том и с Вавилой-раздолбаем скорешился. А Лантхильду я умыкнул. Я ее еще с пятилетнего возраста присмотрел, когда дедушка обучал меня с Анахроном управляться. Бывало, зайдем с дедулей куда-нибудь в Вандалию, схитим бедолагу безвинного - и в ГУЛАГ, в ГУЛАГ…

    -  Не знаю, - сказала Вика. - Ты, Борисыч, конечно, можешь врать что угодно. Недосуг мне тебя слушать.

    * * *

    Теперь Сигизмунд жил с угнетающим ощущением одиночества. Он был решительно никому не нужен - ни родовичам, ни Вике, ни супруге своей Лантхильде. Лантхильда образца второго пришествия разительно отличалась от той испуганной девушки с летящим профилем, которая ворвалась в его жизнь и наполнила ее тайной. Она превратилась в угнетающе-домовитую беременную даму. В последнее время увлеклась лоскутом, изучив это искусство по журналу «Бурда-моден». По всей квартире валялись какие-то клочки, тряпочки и ниточки. Лантхильда вырезала их треугольничками и квадратиками и сшивала в узоры по образцу. Сигизмунда это невероятно раздражало.

    Вика часами разговаривала с ней. О чем можно столько болтать с Лантхильдой? Неужто о германской филологии? По дому Вика бродила отрешенно, то и дело утыкаясь носом в толстые растрепанные блокноты. Их у Виктории завелось штук пятнадцать, не меньше. Европейский лоск куда-то бесследно канул. Волосы отросли, модельная прическа обернулась заурядным хайром. В три часа ночи Вику можно было видеть сидящей на подоконнике на кухне, стряхивающей пепел в пустую банку из-под шпротного патшета и сомнамбулически бормочущей слова на непонятном языке.

    На Сигизмунда Вика откровенно злилась - непонятно почему, кстати. Аська утешала: «Брось, Морж. У нее и раньше такие задвигоны бывали.»

    Вамба с Вавилой и скалксом Дидисом квартировали то у Сигизмунда, то у Аськи. Денег хронически не хватало ни на что.

    Светка вышла из больницы желтая и тощая, со скорбным выражением лица, и была немедленно отправлена в неоплачиваемый отпуск.