Тут Вамба криво усмехнулся. Не без насмешки заметил, что к вождю Вавилу послали - как самого бездельного в селе.

    Но известно всем и каждому, что скудоумен Вавила и двух слов сплести, как надлежит, не умеет. Не внял речам вавилиным Лиутар, сын Эрзариха, и лишь посмеялся. И вся дружина изрядно повеселилась, ибо так выходило, что желал Валамир, сын Гундамира, позор дочери своей скрыть и для того затеял самого военного вождя в сообщники и потатчики привлечь. А не умея измыслить чего-либо достойного, звал Валамир вождя и дружину страшиться простого булыжника и брюхатости дочери своей. Дескать, вместо того, чтобы булыжник сей с поля убрать, в слабомыслии своем Валамир, сын Гундамира, камня простого испугался и все село трястись от страха заставил. И смеялся Лиутар, а после страшно гневался и печалился над участью своей: о, Эрзарих, какая доля выпала сыну твоему - о благе народа печься, имея вместо опоры трусов и недоумков.

    Так навлек позор на род валамиров скудоумный Вавила, а после винился и каялся.

    В этом месте рассказа Вамбы Вавила встал и, хлопнув дверью, вышел. Осмотрительный скалкс, поразмыслив над случившемся, последовал за господином. В соседней комнате почти сразу забубнили голоса. Вавила что-то гневное говорил, скалкс поддакивал. И даже подзуживал, вроде. Скотина.

    -  Что это они, Морж? - спросила Аська.

    -  Вандалы, - пояснил Сигизмунд.

    Вамба, судя по всему, был доволен. Речь его стала еще более доверительной.

    …Ну вот, значит, Сегерих-то все ходил и смотрел на убилстайну. На третий же день после того, как Валамир никчемного Вавилу палками со двора гнал, сел Сегерих в хузе своем и сидеть стал. Думать-печалиться. Даже когда виру Валамиру присуждали за то, что Вавилу-воина палками гнал, не пошел Сегерих на тинг. Сидел и мучил себя - размышлял тяжко.

    Истинно говорю тебе, Сигисмундс, поверь мне, так оно было. Иду, бывало, и вижу: Сегерих поутру корову выгоняет - а сам думает. И днем в поле работает

    -  думает. У него лицо особенное, когда он думает. А к убилстайне ходить перестал.

    И вот как-то раз в лютую непогоду, устав от дум, сорвался Сегерих с места и в бург поехал, к Лиутару. О чем с Лиутаром толковал - неведомо, но прислушался к речам Сегериха Лиутар-рикс.

    А Лиутара в ту пору своя печаль грызла. Она всех нас грызет - для того и нужна нам бронетехника, чтобы от печали той оборониться. На полдень от нас племя появилось неспокойное. Неведомое племя. Говорили в бурге, дескать, с земель племя это кто-то сильный согнал. И вот ходит оно, где осесть ему - ищет. Оттого и мучили всех в бурге предчувствия войны большой. И из капища от жрецов вести неутешительные. Уста всех богов о Радагайсе говорят, кровавом и страшном. Мол, идет, идет Радагайс!

    Последние слова Вамба произнес с трагическим подвывом. И глаза сделал страшные.

    -  Что за Радагайс? - спросил Сигизмунд. - Пугалка такая?

    -  Да нет, - сказала Вика, - не пугалка. Был такой страшненький товарищ. Кровушки попускал. Кстати, теперь я могу вам сказать, из какого года они прибыли.

    -  Из какого?

    -  Около четырехсотого.

    -  Нашей эры?

    -  Нашей.

    -  А с чего ты взяла?

    -  Радагайс. Не помню точно, в каком году, но где-то в самом начале пятого века откуда-то с севера на Римскую империю упал некто по имени Радагайс. Или Радагаст.

    -  В каком смысле - «упал»?

    -  В наихудшем.