-  Я пошел! - сказал Сигизмунд. - Буду вечером.

    -  Сигисмундс! - окликнул его Вамба. - Липа достан!

    Тот остановился, недоуменно посмотрел на скурина.

    -  Какая еще липа?

    -  Липа! - повторил Вамба. - Резат! Вавила - три ден резат! - Вамба показал на всякий случай три пальца. - Вавила резат. Скалкс - резат. Ассика - на лоток! Лоток - продат. Вавила - бабки на карман! Вавила - резат - ха! Вавила - руки зопа растут! Ха!

    -  Хорошо, - рассеянно сказал Сигизмунд, чтобы только отвязаться.

    Выводя машину, Сигизмунд вдруг снова почуял тухловатый запах. Слабенький и недолго. Сигизмунд не поленился выйти из гаража на свежий воздух, постоять и снова зайти. Проверить - пахнет или нет. М-да, Сигизмунд Борисович. Пора к невропатологу. Галлюцинации. Таблеточки покушать успокоительные.

    Уже в машине Сигизмунд перебирал в мыслях последний разговор с Вамбой. Стало быть, милейший шурин утверждает, будто жопорукий Вавила успешно режет что-то из липовой древесины. Так мало того, что сам режет, еще и скалкса припахал. Эксплуататор и рабовладелец. А Аська эти липовые фени на лоток поставила, через что Вавила приподняться рассчитывает. На карманные расходы зарабатывает. Неплохо-неплохо.

    А где они липовую древесину в промышленных масштабах-то добывают? Аська вроде говорила, во дворе у них липу повалили. Еще переживала по поводу озеленения. Мол, и без того зелени мало. А липа вовсе и не гнилая оказалась. Наверное, из нее и режут. Вторая жизнь старого дерева.

    На Садовой, около Летнего сада, Сигизмунд взял пассажира. Старика. Сигизмунд удивился, увидев, как тот голосует. Старики обычно не голосуют, а этот уверенно поднял руку. Оказалось - по дороге. Посадил пассажира, зарядил ему тридцатку. Старик невозмутимо согласился.

    Это был типичный петербургский старичок - из той вымирающей породы, что носит черные беретики и вкусно рассказывают презабавнейшие истории из былой жизни.

    Старик оказался театральным художником. Считал своим долгом развлекать по дороге молодого человека. А развлекая - поучать. Однако поучал он ненавязчиво, развлекал же любопытно.

    Сигизмунд выслушал историю о провалившейся премьере. Дело было в далекие шестидесятые. Шли полувялые гонения на христиан. Львам их, правда, не бросали, а вместо того отправляли в психушку.

    -  …И вот - представьте себе! - у меня дома прячутся двое беглых из психушки. А я тогда работал в Ленкоме. Мы ставили «Седьмое июля». Вы помните, что было седьмого июля?

    Сигизмунд, разумеется, не помнил.

    -  Седьмого июля восемнадцатого года был мятеж левых эсеров. Работая над костюмами я, естественно, изучал документы, фотографии - осталось довольно много снимков. В тот день была страшная жара, вечером - гроза… Все щеголяли в футболках и майках. Ну, революционные матросы - в тельняшках. Но режиссер запретил и футболки, и тельняшки. На Марусю Спиридонову напялили кожаную тужурку, а на Железного Феликса - шинель до пят. Представляете? Театральное руководство из кожи вон лезло - хотело получить за этот опус Ленинскую премию. И вот - просмотр. Явилось все начальство, партийное и прот-чее. А перед самым началом к режиссеру подходит наш рабочий сцены, такой был у нас Михал Семеныч, и говорит: мол, раз такое дело - проставляйся. И тот - видимо, с перепугу - проставился до спектакля. Что стало, как выяснилось в финале, его роковой ошибкой.

    А финал был задуман весьма торжественный. Когда все, кто остался в живых, примирились и решили совместно строить, так сказать, светлое будущее, появляется Ленин.