Она похлопала белесыми ресницами. Повторила:

    -  Гарахва.

    Сигизмунд рукой махнул.

    Лантхильда всђ объясняла что-то. Горячо так втолковывала. Видимо, пыталась рассказать, как в гараже оказалась. Разволновалась ужасно. Даже слезы в глазах выступили. Вообще, как заметил Сигизмунд, Лантхильда легко краснела и часто вспыхивала. Впечатлительная.

    Сигизмунд по руке девку похлопал, чтобы успокоить. Мол, все в порядке.

    Та охотно успокоилась. Показала ему еще один опус из жизни социально неблагополучной среды. Изображался человека, находящийся в скотском состоянии. Человек ползал на четвереньках и устрашающе скалился. Зубы были прорисованы с особым тщанием. Сигизмунд без труда опознал старого знакомого.

    -  Вавила? - спросил он.

    Лантхильда гордо кивнула. Вот он каков, мол.

    У Сигизмунда на миг мелькнула дикая мысль. А если он, Сигизмунд, вот так скакать будет и зубы скалить, - станет девка им гордиться? Наталья бы точно не одобрила.

    Упившегося Вавилу обступали иные звероподобные. С виду они были не лучше, но Вавила, судя по тому, как изобразила его девка, - раза в три больше остальных, - явно задавал тон. Один из звероподобных удерживал на веревке гигантского кабыздоха. Сигизмунд подозвал кобеля, показал ему рисунок.

    -  Видишь, - назидательно молвил он, - каким кобелю надлежит быть?

    Кобель обнюхал рисунок, посмотрел в глаза хозяину, на всякий случай вильнул хвостом. Залег под столом. Вдруг трапезничать сядут, опять крошки посыплются - тут-то кобель и не зевай.

    Лантхильда обратила внимание Сигизмунда на собственное изображение. Находилась среди обступивших Вавилу и она, девка. С неизменной лунницей на груди. Веткой какой-то замахивалась. Похоже, Вавилу огреть наладилась.

    Последняя картинка была самой странной. Лантхильда сперва отобрать ее норовила, не показать, потом наоборот, усиленно показывать начала. При этом она густо покраснела.

    Сигизмунд не без труда узнал в одном из изображенных хмырей себя. По одежде опознал. По свитеру с воротом.

    Девка вокруг выплясывала, над ухом сопела - переживала: как он к картинке отнесется.

    Был изображен хуз. Хуз был прозрачный, чтобы видно было, как там, внутри, сидит старый хрыч Аттила. Перед Аттилой стоят девка с лунницей на шее и Сигизмунд в свитере. Морда у нарисованного Сигизмунда умильная. Он держит Лантхильду за руку. Другой рукой протягивает что-то Аттиле.

    -  Это ты, девка, брось, - сказал Сигизмунд строго. - Я не для того с женой разводился… - А потом, любопытства ради, спросил: - А что за хреновину я Аттиле твоему даю, а? Хва, а?

    -  Хво, - поправила девка. И объяснила: - Оготиви.

    Сигизмунд собрал листочки, вручил их Лантхильде всей пачкой и сказал решительно:

    -  Талант у тебя, девка. Беречь тебя надо, народный ты самородок. Так своему Вавиле и передай.

    Она застенчиво забрала свои листочки, унесла их и схоронила где-то в «светелке».

    Сигизмунд сидел на кухне и думал: надо бы ей альбом купить для рисования, что ли. И карандаши. Пусть не скучает, пока он с кошачьими гальюнами разбирается.

    А потом вдруг жгучий голод ощутил. Едва не замутило. С утра не жравши. Надо бы еще девку готовке обучить. Опять же, чтоб не скучала.

    А девка-то без него ничего не ела, заметил он. Хлеб - и тот не тронула. Ждала. Это его даже растрогало.

    * * *

    Вечером, после ужина, решил Лантхильде радость устроить.