Наталья никак не отреагировала.

    -  Ты можешь хоть раз в жизни сделать что-нибудь нормально? Ты прямо как маленький! О чем ты только думаешь? Что там твоя лахудра с Ярополком сделала?

    -  А что она с ним сделала? - удивился Сигизмунд.

    -  Да уж тебе видней, что. Науськал свою полоумную шведку. Нарочно, да? Чтобы больше с сыном сидеть не просили? Не так уж часто тебя и просят… У тебя-то желания общаться с ребенком нет, это понятно, ты вообще не отец…

    -  А кто? - удивился Сигизмунд.

    -  Ты кобель. И имя тебе кобель. А касательно остального - не строй иллюзий. Из-за тебя, идиота, Ярополк полночи уснуть не мог. Сам-то, небось, дрых, как скотина.

    -  А чего он уснуть-то не мог?

    -  Что она ему наговорила?

    -  Сказку рассказывала… шведскую. То есть, норвежскую…

    -  Про трансформеров, да?

    -  Нет, про одного покойника… - брякнул Сигизмунд. - Короче, про викингов. Историческое. Я, впрочем, толком не понял. Она по-норвежски тарахтела.

    -  Ты не понял, а Ярополк, значит, понял? Он что, по-твоему, полиглот?

    -  Слушай, - сказал Сигизмунд, - у тебя есть уникальный шанс во всем разобраться и задать все вопросы. - Он повернулся к девке и громко сказал, протягивая ей трубку: - Лантхильд, тебя.

    Та взяла трубку. Послушала. Слышно было, как Наталья там разоряется. «Лицемерка!.. Втерлась в доверие!.. Думаешь, не раскусили!..»

    Идентифицировав голос, Лантхильда визгливо понесла. Мелькали знакомые слова: «двало», «срэхва»… Как понял Сигизмунд, Лантхильда Наталью даже не слушала. Она вела диалог одна. Ее речь состояла из потенциальных реплик Натальи и достойных ответов самой Лантхильды. А Наталья, не слушая, видимо, орала свое. Наконец, она бросила трубку. Лантхильда покричала немного в пустое озо и тоже положила трубку. Пожала плечами, подняла на Сигизмунда глаза и застенчиво улыбнулась.

    Сигизмунд набрал номер Натальи и иезуитски сказал:

    -  Слушай, Наталья, ну что мы с тобой как кошка с собакой. Даже поговорить нормально не можем.

    В трубке тяжко молчали. Потом пошли короткие гудки.

    * * *

    События минувшей ночи взволновали Сигизмунда сильнее, чем он мог предполагать. Он был счастлив, растерян, смятен. Неожиданно он ощутил острую потребность побыть в одиночестве. Чтобы успело осесть все то, что поднялось вдруг со дна души.

    Он включил Лантхильде телевизор - там нескончаемой чередой шли мультфильмы

    -  поцеловал ее в макушку. Взяв кобеля на поводок, вышел из дома.

    Его встретил удивительно светлый, мягкий белый день. Двор утопал в мягком снегу. В белесом зимнем небе как-то особенно празднично светились золотые купола и кресты Спаса-на-крови и Казанского собора.

    Деревья чернели под снегом. Наглый «фордяра», перегородивший двор, превратился в сугроб: сверху наросла здоровенная шапка, стекла все были залеплены.

    Сигизмунд и пес долго бродили вдоль канала. Праздничный город дремал, опившись и объевшись. В сугробы вмерзли горла пустых бутылок. Лед канала был усеян картонными трубками от петард, сигаретными пачками, банками из-под пива и лонг-дринков.

    Несмотря на загаженность, Петербург был по-прежнему холоден и спесив. Хотелось грезить, слагать стихи, убивать процентщицу - всего разом.