С другой стороны, золото с таким же успехом может оказаться «чистым». Тогда что получается? Собственной рукой выпроводить из дома светлое безбедное будущее? Ибо носит полоумная дура на шее золотой залог этого самого светлого будущего.

    Может, права Наталья, утверждая, что у него, у Сигизмунда, потрясающий дар

    -  деньги от себя отваживать?

    Мысли бестолково теснились в голове, мешая друг другу.

    Нет, хватит! Как только платье высохнет - соблазны в себе побороть, золотую лунницу девке за ворот опустить, чтобы не отсвечивала. Куртку дать. Старую. Все равно выбрасывать. Джинсы - натальины старые - дать! И - вон! И чтоб ноги!..

    …Так просто - «и вон»?

    Вздохнув, Сигизмунд встал и направился в ту комнату, где стояли компьютер и диван. В жилую. Он кабинетом ее называл.

    Выдвинул ящик письменного стола. Завздыхал. Две пятидесятитысячных вынул - старыми купюрами. Рыжими. Те, к которым сейчас уже с подозрением относятся. На свет всегда их смотрят, пальцами трут. Чеченцы в свое время эти «полтинники» ловко подделывать насобачились.

    Непоследовательны вы, Сигизмунд Борисович. Ох, непоследовательны!

    Взял купюры. Назад, на кухню, вернулся.

    Девка неподвижно сидела боком на подоконнике. В окно тупо глядела, на двор. На детский сад. На Софью Петровну с пудельком. Софья Петровна топала к помойке - ведро выносить. Пуделек благовоспитанно трусил следом.

    На ворон смотрела. На машины, что во дворе стояли. На серое скучное небо. На праздничный золотой крест Казанского собора, вознесенный над крышами.

    Взгляд у девки был неподвижный, как у кошки, сидящей в форточке. Белесые козьи глаза тупо и равнодушно пялились на утро Великого Города.

    «Жениться на ней, что ли?» - подумалось вдруг ни с того ни с сего.

    Сигизмунд пронес руку мимо девки и пощупал рубаху, висевшую на батарее. Высохла. Он сдернул ее. Девка недоуменно обернулась.

    Сигизмунд потряс рубахой. Потыкал пальцем то в себя, то в девку и неожиданно для самого себя выдал:

    -  Ты - одевать! - И добавил: - Двала!

    Девка взяла залинявшую рубаху, приложила к себе, явно гордясь, и ушла выполнять приказ. Ступала она очень осторожно, как отметил Сигизмунд и, подобно муравью, пользовалась раз и навсегда выверенным маршрутом. В полной безопасности же мнила себя, видать, лишь на тахте.

    Черт! Тахта! Вши! Изверг этот охтинский, мать его ети!

    И тут Сигизмунд вспомнил о том, что зловредный кобель обувку девкину сгрыз. О Господи! Сигизмунд взял стремянку и полез на антресоли - искать старые резиновые сапоги Натальи. Вроде, завалялись. Кажется, на антресолях Наталья еще не шарила.

    Сапоги сыскались. И даже не дырявые.

    Пока Сигизмунд торчал на стремянке, девка выбралась из комнаты. Замерла. По всему было видно, лихорадочно соображает про себя - как надлежит отнестись к увиденному. Сообразила - спряталась назад и дверь затворила. Ну, полная клиника!

    Сигизмунд спустился на пол и убрал стремянку. Крикнул:

    -  Двала! Иди сюда!

    Дура, вроде, поняла. Высунулась. Удостоверилась, что стремянки нет. Осторожно выбралась в коридор.

    Сигизмунд показал ей сапоги.

    -  Примерь.

    Она плюхнулась прямо на пол и, ухватив сапог обеими руками, принялась натягивать. Сапог оказался великоват.