Гигантские небоскребы на фоне буйной тропической растительности, влажная жара, тут же сделавшая изысканный летний костюм Мадам похожим на плохо отжатую тряпку.

— Под сорок градусов сегодня, — пояснила встречавшая вместе с Корнеевым менеджер по «девочкам», улыбчивая брюнетка в шортах и легкой блузке, Настя Сорочинская. Девица из очень приличной семьи, в прошлом киноактриса.

— Кошмар!

— Пусть вас утешает, что температура воды такая же, не замерзнете, если захотите искупаться. А в Москве?

— Улетала, снег лежал, — отдуваясь, пропыхтела Мадам.

— И-эх! — мечтательно потянулась, помаячив выпуклой грудью с торчащими сосочками перед референтом из Москвы, Настя. — Сейчас бы в снегу поваляться. Да голышом...

— Ты, мать, поскромнее. За границей все-таки, — строго прервала ее Мадам.

— Это вы здесь за границей, а я уже как дома. — Говоря это, Настя несколько раз кокетливо подпрыгнула, призывно тряся округлой грудью перед меланхоличным московским гостем. Знала ведь, мерзавка, что парниша — любовник Мадам, а рисковала, рисковала... Впрочем, подпрыгивала Настя как бы и по делу, высматривала машину, которая затерялась где-то на переполненной автостоянке перед аэропортом.

— Ты чего распрыгалась, как вдова Джексона?

— Вообще-то по мужу я Васильева. Но, увы, не вдова. Мерзавец Васильев по-прежнему красуется на московских тусовках, мороча голову молоденьким девочкам, как пять лет назад заморочил ее мне.

— Уж тебе заморочишь, — хмыкнула Мадам, вытирая обильный пот тонким батистовым платочком, тут же превратившимся во влажный бесформенный комок. — А «вдова Джексона», так зовут одну черненькую пером хохлатую птицу в Африке, похожую на курицу...

— Так я, по-вашему, на курицу похожа? Спасибо! За безупречную, можно сказать, службу таким комплиментом наградили... Черная курица! Это надо же...

— Да не ершись ты, перышки не топорщи. Ничего тут обидного нет. Я перед отлетом какую-то передачу по телевизору видела. Так эта курица, когда хочет внимание самца привлечь, все время высоко подпрыгивает.

— Зачем? Дура, что ли?

— Она в высокой траве живет. Если не подпрыгивать, самец ее не увидит.

— Ой, и у животных все, как у людей. Тоже сами себе трудности создают. Жила бы на равнине, не было бы нужды прыгать.

— Ты-то на равнине живешь, — мстительно просипела Мадам. — А распрыгалась.

— Ой, держите меня четверо... Ха-ха! Мне, чтоб мужчина меня заметил, прыгать нет нужды. С меня тут местные мужики просто тащатся.

— Ну, еще бы, чтоб с такими титьками и без бюстгальтера. Если бы ты вообще нагишом шлындала, тащились бы еще больше.

— Ой, я прямо удивляюсь вашей необъективности, Валентина Степановна! Я ж прыгаю, чтобы разглядеть нашу машину и чтобы тот желтоглазый меня увидел.

— Так бы и сказала. А то все прыгаешь, прыгаешь. — Мадам скосила глаз на безразлично сонное лицо референта по Азии. — Может, некоторым вовсе неприятно смотреть, как мотаются твои потные титьки...

— Ой, Валентина Степановна, вы меня просто удивляете! Такие выражения. А ведь институт культуры кончали.

— Ты мне институтом культуры в морду не тычь, тут большого позора нет, где учиться, лишь бы научиться. А вот когда я кончаю, это вообще не твое собачье дело.

Мадам тяжело вздохнула, расслабленная удушающим зноем, раздосадованная, что, наверное, все еще спортивная, активно плавающая, играющая в теннис и держащая фруктовую диету Настя в своих шортах выглядит в глазах окружающих привлекательнее ее. В том числе и в глазах ее спутника. Но вслед за этой раздражающей мыслью пришла и другая, успокаивающая. Ночью-то не в ее черный лобок уткнется губастенький референт, а в рыженький Мадам.