Вот такой изумруд, как тот, виденный им в 1934 году в ювелирной лавке Лейбовица, и свалился на него манной небесной. Только был раза в четыре больше того, жидовского.

Да и брильянты, а это, уверенно заключил Гюнтер, именно брильянты, ибо никакой идиот не станет на золотой броши с огромным изумрудом ставить простые стекляшки, были сказочно красивы и велики; раз в десять, а то и в двадцать больше тех, что украшали мелкие колечки и мужские перстни.

«Старинная вещь», — уважительно подумал Гюнтер и, выбросив коробочку, аккуратно завязал найденные драгоценности в носовой платок, сунул узелок за пазуху, плотно прижав к потному, волосатому брюху.

Потом вернулся, нашел коробочку и, вырыв ножом ямку в лесном мху, закопал ее.

Теперь у него оставалась только одна драгоценность из тех, что Бог послал ему за мучения его в августе 1942 года, — брошь с изумрудом...

Но ее он и не пытался продать в развороченной войной Германии.

Это он сделает позднее. После гибели рейха, которая, увы, неизбежна.

ИЗ ЗАПИСОК ОФИЦЕРА СТАВКИ ВЕРМАХТА

Как известно, у Гитлера был весьма странный распорядок дня. Обычно он спал в первой половине дня до обеда. В шестнадцать часов начиналось оперативное совещание. Он заслушивал доклады начальника штаба оперативного руководства вооруженными силами, начальника Генерального штаба сухопутных войск, начальника Генерального штаба военно-воздушных сил и главнокомандующего военно-морскими силами о событиях, происшедших за последние 24 часа. В этих совещаниях, проводившихся в рабочем бомбоубежище, в саду имперской канцелярии, всегда принимали участие большое число людей, многим из которых фактически нечего было там делать. Чаще всего присутствовали фельдмаршал Кейтель, барон Фон Фрейтаг-Лорингхофен, рейхсмаршал Геринг, рейхслейтер Борман, обер-группенфюрер СС Фегелайн.

В небольшом помещении присутствовавшие с трудом могли найти себе место; сгрудившись, стояли вокруг стола с оперативными картами, за которым сидели только Гитлер и несколько поодаль стенографистки.

В конце марта 1945 года я первый раз присутствовал на таком оперативном совещании. При входе в бомбоубежище отобрали пистолет, что очень шокировало меня. Я полагал, что это мера предостороженности, понятная после событий 20 июля 1944 года, когда было совершено покушение на фюрера. Но штандартенфюрер СС пояснил мне:

— Это приказ обергруппенфюрера СС Фегелайна. У нас вчера двое офицеров перестреляли друг друга. Может, были пьяны, или просто нервы сейчас у людей ни к черту. Словом, все сдают оружие при входе в бомбоубежище.

Я был потрясен: офицеры СС стреляли друг в друга! Казалось, над бомбоубежищем действительно витал страх находившихся там людей за свое будущее.

Поразительно, как люди, принадлежавшие к высшему руководству, пытались скрыть свою беспомощность и безысходность.

Перед тем как я впервые поехал в имперскую канцелярию, один старший офицер сказал мне, что я должен быть готов к тому, что увижу Гитлера совершенно другим человеком, нежели знал его по фотографиям, документальным фильмам и прежним встречам.

Действительность превзошла все мои ожидания. Я увидел старую развалину, равнодушно и даже бессмысленно реагирующую на сообщаемые ему новости.

Запомнились два ответа фюрера, молчавшего почти все заседание и тупо упершегося мертвым взглядом в карту военных действий, на вопросы высших генералов.

В дверь во время совещания просунул голову советник Хевель из министерства иностранных дел:

— Мой фюрер, есть ли у вас какие-либо приказания для меня?

— Нет.