Одного взгляда на него было достаточно, чтобы понять, он не убивал. Но не потому что не хотел, а лишь по тому что физически был слаб и в душе слишком труслив. Хотя сведениями мог располагать.
На утренней беседе с Димитриевым, пока это была еще неофициальная беседа, молодой человек вел себя нахально и развязно. К тому времени уже вычислили, что юношу недавно отчислили из академии, и форму он носил напрасно. По словам преподавателей, Аверьянов был малоспособным и ленивым, никакими особенными познаниями в какой-либо области наук не располагал, и интереса к учебе не проявлял. Он был одним из тех учеников, что долгие часы проводили в карцере и крайне редко попадали домой.
Иштван сделал вывод, что юнкерскую форму юноша носил только ради возможности щеголять перед дамами, и судя по отзывам жильцов доходного дома, где он квартировался, пользовался явным успехом у женщин. В остальном он был чист, и удерживали его до вечера только лишь за то, что он пытался ударить жандармского офицера бутылкой по голове. Ну и для того, чтобы провести беседу уже после того, как выветрятся пары спирта.
Возвращаясь в участок, Иштван уже набросал в голове вопросы, которые он задаст вольному юнкеру.
Глава 5
Тем же вечером, Аверьянова привели в кабинет к директору, чем миловидный юноша был крайне поражен. Никогда прежде чиновник столь высокого положения не проводил допросы лично. На лице красавца отразился неподдельный испуг. Он решил, что раз такая высокая и авторитетная личность снизошла до беседы с ним, простым смертным, не имеющим даже чина и звания, значит дело довольно серьезное и громкое. Спесь сошла с него, и вжав голову в свои худые плечи, юноша виновато опустился на стул.
Иштван к своему удовольствию заметил эту перемену и хищно улыбнулся. В нем заиграла горячая кровь и он уже чувствовал как этот мальчик расскажет ему все до мельчайшей подробности. Иштван демонстративно взял в руки дело, на котором крупными буквами было написано «Аверьянов», обошел вокруг и сел на край стола.
— Аверьянов, Борис Максимович?
Юноша вздрогнул, нервно сглотнул и кивнул.
— Так, так, — протянул Иштван, — и что же вы юноша, позорите честь наших мундиров? Так вести себя будущему обер-офицеру. Ай, не хорошо. Стыдно.
— Виноват ваше благородие, — писклявым голоском протянул Аверьянов, — так только ж отчислили меня из академии месяц назад.
— Отчислили? — изобразил искреннее удивление Иштван. — а зачем же тогда форму носишь? Зачем над честью братьев своих бывших смеешься? Может они чем обидели тебя?
— Никак нет, ваш благородие…
— Ну что ж, Борис Максимович, что будем делать с вашими шалостями? На офицера моего напал? Напал. Начальнику отдела грубил? Грубил. Как оправдываться будем?
Лжеюнкер вскинул голову и с вызовом воскликнул:
— Так они ваше благородие схватить меня хотели, будто я каторжник какой, или украл что. Вот я вспылил. Признаюсь ваше благородие, вспылил, потом сам каялся. А то, что начальнику дерзил, так он сам ко мне, тыкать первый начал. Я ему объясняю, не батенька вы мне, чтобы тыкать. А он мне затрещину, до сих пор голова раскалывается.
— Ну это допустим простимо, могу понять — уязвленное самолюбие, гордость. А вот зачем вы княгиню камешком по голове.
Услышав про убийство, которое ему уже со вчерашнего вечера пытаются приписать, Аверьянов вскочил на месте. Но только вчера он под хмелем думал, что шутка такая новая у жандармских офицеров, или ошибка злая чья-то, а сегодня этот важный чиновник вновь говорит ему об этом страшном деле.
— Не виноват я господин директор! Как бог свят клянусь, не виноват! Не понимаю о чем вы говорите! Не убивал я никого. Пил, гулял, женщин совращал — в этом виновен. |