Таддеи продолжал:

— Я должен еще представить Джироламо Кардано, математика и незаменимого помощника, сведущего в природной магии, и моего личного астролога.

Молодой человек в черном, Кардано, морщась, заерзал на стуле.

— По моему мнению, Макиавелли хороший солдат, знающий драматург, всего лишь средний поэт и отставной слуга государства. Ему нельзя доверять. Даже его друзья говорят так, из любви к этому городу он готов пожертвовать кем угодно. Но вы никогда не принимаете в расчет мое мнение, когда начинаете действовать, — заявил он.

— Напротив, мой дорогой Джироламо, — возразил Таддеи, — в твоих словах всегда содержится изрядная доля правды. Здесь же суть в том, что Макиавелли притягивают разные задачи и загадки. Задача может полностью захватить его и совершенно завладеть его вниманием, если она достаточно сложна, и я полагаю, эта задачка действительно его захватила. Теперь ему не нужно ничего поручать. Он весь в этом. — Таддеи устремил решительный взгляд на Паскуале. — Расскажи нам о расследовании, мальчик мой. Точнее, где он сейчас. Мои люди не сумели его найти. Или его не было там с тобой?

— На самом деле, синьор, я тоже был бы рад видеть его здесь, поскольку не знаю, где он, и я очень боюсь за него. Последний раз я видел его в Палаццо делла Синьория. Он отправился с капитаном стражи, чтобы допросить слуг, которые подавали на стол, когда произошло убийство, поскольку установил, что Рафаэля отравил вовсе не виночерпий.

Паскуале рассказал, что выяснилось в Палаццо делла Синьория, обращаясь в основном к Таддеи, но искоса поглядывая на кардинала. Когда он замолк, то оказалось, что рядом с ним появился паж с золотым подносом, на котором стоял драгоценный кувшин с вином. Он с благодарностью выпил, и тотчас же насыщенные винные испарения ударили ему в голову, согревая, будто жар очага.

Джироламо Кардано поерзал на стуле, внезапно сморщившись, словно от боли. Паскуале видел, что его указательный и большой пальцы сомкнулись пинцетом на мягкой плоти под коленом, от этого самобичевания слезы выступили у него на глазах. Юный астролог поймал взгляд Паскуале и пояснил со смешком:

— Как и Макиавелли, мне необходимо напоминать о слабостях собственного тела.

— Никколо Макиавелли пьет, Джироламо истязает себя. Он утверждает, что иначе его снедает некая душевная скорбь. Он не верит в самого себя, видите ли, пока не причинит себе хотя бы небольшую боль, — посмеиваясь, сказал Таддеи.

Кардано не обратил внимания на эти слова и обратился к Паскуале:

— Вы так и не рассказали, почему за вами гнались люди на ходулях.

— Сказать по правде, синьор, я и сам не знаю. Мне показалось, что люди на ходулях преследовали каждого, на кого почему-либо обращали свое внимание.

— Он что-то скрывает, — объявил Кардано.

Вялым движением руки он словно из ниоткуда извлек белую маску, повернул так, что все ее изгибы заблестели в свете камина. Перебросил маску Паскуале, который машинально поймал ее. У маски были треугольные, обведенные черной краской прорези для глаз и черные ленты, чтобы завязать ее на затылке. Ленты заскорузли от высохшей крови.

— Венецианская карнавальная маска, снятая с одного из типов на ходулях, — пояснил астролог. — Что вы могли бы рассказать нам о венецианцах, художник?

— Ничего более того, что вам, кажется, и так уже известно.

Кардано снова сделал ленивое движение и достал небольшую коробку, покрытую черной кожей. Астролог снял задвижку, прикрывавшую глазок с одной стороны. Паскуале сразу же понял, что это такое: Баверио хорошо описал коробку.

— Мы нашли это среди вещей несчастного Джулио Романо, — вполне благодушно сказал синьор Таддеи.

— Но кое-чего не хватает, — добавил Кардано.