Никколо покачал головой из стороны в сторону:

— Не надо.

Салаи захихикал:

— Коробка? Ты думаешь, нас волнует подобная ерунда? Она годится, чтобы делать грязные картинки, но не для того, чтобы воевать.

— Успокойтесь, синьор! — сказал фра Перлата. — Мы отпустим его веревку, прежде чем снова спросить.

Салаи возразил:

— Я же сказал, одного падения мало. Крестьяне строят свои норы совершенно неподходящими для пыток, на самом деле я удивлен, что балка до сих пор не развалилась надвое. Если вы действительно хотите сделать ему больно, повисните у него на ногах. Ведь здесь все дело в весе. Мы становимся тяжелее в тот миг, когда перестаем падать, старик как-то раз объяснял мне это. А может, мне лучше проковырять в них несколько дырочек, а? А может, резать парню пальцы, сустав за суставом. Художники любят свои пальчики почти так же сильно, как и музыканты.

— Уберите свой нож. Мы здесь представляем Бога, — вмешался брат Перлата.

— Этот маленький ножичек? Да ведь его и оружием-то нельзя назвать, — удивился Салаи.

— Можете убить меня, потому что, если вам нужна не коробка, у меня больше ничего нет, — сказал Паскуале.

— О, у тебя есть кое-что, — возразил Салаи. — Летающая игрушка. Ты подобрал ее у тела Романо, в сигнальной башне.

Никколо засмеялся.

— Тише! — крикнул фра Перлата, его голос зазвенел под низким потолком.

Фердинанд посмотрел на него с мимолетным интересом, затем зевнул, продемонстрировав ребристую глотку цвета сырой печенки и крепкие желтые зубы.

Салаи лениво протянул:

— Не грози мне, монах. Мы с тобой заодно, я хочу помочь тебе. Верь мне, у меня имеется опыт в подобных делах, и strappado здесь не поможет. Кроме того, даже если оно заставит их разговориться, они могут не сказать правды. Я же не сказал, несмотря ни на что.

— Так вы хотите игрушку?! — закричал Паскуале. — Я могу отвести вас туда, где она осталась! — Он будто воочию увидел ее на миг, на заваленном бумагами письменном столе Никколо, лежащую на кипе исписанных листов, едва заметную в слабом свете.

— Не надо, Паскуале. Они все равно убьют нас, — попытался остановить его Никколо.

— Отлично, художник. Но никто тебе не поверит, пока мы не испытаем тебя. В конце концов, должны же мы позабавиться, — усмехнулся Салаи.

— Оставьте это, — сказал Россо. — Прекратите все! Я знаю, когда он лжет, сейчас он говорит правду.

Салаи, оскалясь, повернулся к нему:

— Ты ничего в этом не понимаешь. Это все твоя обезьяна, это она потеряла вещицу.

Внезапно Паскуале понял, отчего погиб Джулио Романо, понял, почему его тело оказалось запертым внутри башни, где не было других людей. Они с Никколо бились над разгадкой, и теперь она оказалась у него в руках, но была бесполезна. Это просто смешно!

— Видите, как он над нами потешается! — заметил Салаи. — Немного крови, и правда выйдет наружу. Ты боишься крови, монах?

— Вы знаете, что я искушен в медицине. Но я все хочу сделать как следует.

— Может быть, ты имеешь в виду научный подход? Даже в пыточном деле есть свои механики. Действенней всего боль от ножа. Нож мучает медленно, утонченно, в отличие от strappado. Боль не прекращается. Каждый порез работает, боль нарастает все время. Он довольно милый мальчик, может, мне отрезать ему ухо, по кусочкам, а?

— Придержи язык, Салаи. — Никколо пришлось облизнуть губы, чтобы расклеить их, и каждое его слово прерывалось вдохом. — Я уверен, ты всего-навсего хвастливый болтун.