И только потом, оторвав взгляд от своей окровавленной груди, он увидел Триллинга.

Тот неподвижно лежал на палубе. На его правой ладони, которая только что сжимала раненую руку Косты, блестела кровь. Из спины Триллинга торчал его собственный нож.

Коста вновь посмотрел на Чандрис и впервые увидел на ее глазах слезы.

– Чандрис? – негромко позвал он.

– Я была вынуждена, – едва слышно ответила она. – Иначе Триллинг убил бы тебя. Убил бы вас обоих. У меня не было другого выхода.

– Знаю, – сказал Коста и вновь поморщился, как только Орнина начала бинтовать его грудь. – Я…

– Не надо, – перебила Чандрис, с болью глядя на него сквозь слезы. – Не надо. – Она обернулась к телу, лежавшему на палубе. – Когда-то Триллинг был моим другом, – сказала она, содрогаясь от беззвучных рыданий. – Кроме него, у меня никого не было. Он заботился обо мне, защищал меня. – Чандрис закрыла глаза и уронила голову. – Любил меня.

Коста смотрел на ее лицо, по которому ручьем бежали слезы.

Теперь у него не оставалось ни малейших сомнений. Чандрис могла встать на защиту своих друзей, но мучительно переживать то, что ей пришлось сделать. Она могла пойти на жертвы ради высших целей, но сохранить при этом гордость и достоинство. Она могла чувствовать гнев и печаль, сожаление и любовь.

Пропаганда Пакса была ложью. Ангелы не превращали жителей Эмпиреи в нелюдей. Наоборот, они делали таких людей, как Чандрис, более человечными.

Орнина уже принялась за его руку. Их глаза встретились, и Коста прочел в них безмолвную подсказку. Обняв Чандрис за плечи здоровой рукой, он мягко привлек ее к себе.

И, словно пробив последний невидимый барьер, она уткнулась лицом ему в грудь и расплакалась, как ребенок. Как ребенок, которым она, в сущности, оставалась до сих пор, хотя не могла признаться в этом даже самой себе.

Форсайт посмотрел на Роньона. Гигант завязывал башмаки с той напряженной сосредоточенностью, с которой брался за любое дело.

– Но сейчас он здоров?

– По всей видимости, да, – ответил врач. – Если вы оставите его у нас еще на несколько дней, может быть, нам удастся что-нибудь выяснить.

– Иными словами, выдумать какой-нибудь эксперимент, который еще никто не проводил?

Врач неловко пожал плечами.

– Можно сказать и так, – признал он.

– Ага, – пробормотал Форсайт. – Спасибо за предложение, но мы отказываемся.

Роньон покончил со шнурками и выпрямился.

«Теперь мы можем уйти?» – жестами спросил он, с тревогой и надеждой морща лоб.

«Да», – успокоил его Форсайт. Из беседы, которая состоялась у них чуть раньше, было абсолютно ясно, что Роньон чувствует себя здесь неуютно. Ему не нравилось, что он лежит; в незнакомой кровати и что его то и дело ощупывают мужчины и женщины в белых халатах, смотрят на него хмурыми взглядами и непрестанно возят на тележке по различным лабораториям. Форсайт не видел смысла заставлять его терпеть это и дальше, особенно если учесть, что у медиков иссякли идеи.

К тому же Форсайту хотелось побыстрее вернуть Роньона. Неизвестность относительно судьбы Лорелеи начинала действовать ему на нервы, он стал беспокойным и вспыльчивым. Это замечали все – от Пирбазари до временно прикомандированных к Форсайту сотрудников, которых ему навязало правительство Серафа. Чем раньше рядом с ним окажется наивный, непосредственный Роньон, тем лучше.

– В таком случае желаю вам всего доброго, – сказал врач.