Уже давно Мария Игоревна не ложилась спать такая умиротворённая.

Последний, "контрольный" раз набрала номер с тремя шестёрками, убедилась, что там по-прежнему занято, и уснула практически счастливым человеком.

Проснувшись, она даже не стала завтракать, умылась, выпила стакан кипячёной воды (чтобы можно было курить натощак, и желудок при этом не ныл бы) и помчалась на другой конец города.

Сначала она не могла попасть в закодированный подъезд угрюмого многоэтажного дома, потом, когда вошла с кем-то из соседей Игоря, оказалось, что не работает лифт, и она долго поднималась на самый верх, пару раз останавливаясь для того, чтобы отдышаться.

Рядом с лестницей находились выходы на общие балконы. На один из них

Мария Игоревна вышла, чтобы привести нервы в порядок, отдышаться, и замерла от открывшейся красоты.

Перед ней раскинулся, насколько хватило глазу, Чердачинск. Дома утопали в зелени, крыши старых домов оказались самых замысловатых оттенков, с боков центр подпирали новые районы с типовыми домами, где-то там, в стороне, Мария Игоревна попыталась разыскать свой дом.

Но его не было видно. Всё это окружало яркое небо, похожее не море, казалось, что Чердачинск -настоящий приморский город и где-то там, за многоэтажками, торчат виселицы подъёмных кранов.

Разумеется, ей никто не открыл. Она долго прислушивалась к отсутствию жизни за дверью, обитой поддельной кожей, пыталась разглядеть в глазок хоть какие-то подробности, выходила на балкон покурить, вернулась, и снова тишина. И запах от мусоропровода, усиливающийся с каждой минутой.

17.

Она провела там, под дверью, около часа, пришла домой совершенно измождённая: жара, пыль, шум вымотали её, состарили, а ведь день только начинался, и ещё нужно было идти на репетицию – до премьеры, которую, казалось, ждал весь город, оставалось меньше недели.

Творческий состав лихорадили противоречивые чувства: с одной стороны, все думали, что их ждёт небывалый успех, но, с другой стороны, опасались провала. Обычный предпремьерный мандраж, которым как ОРЗ заражаются буквально все работники театра, даже и не занятые в постановке.

За этот спектакль переживали особенно: всё-таки эксперимент, всё-таки никто, никогда в академической драме не участвовал в похожих работах, да и зритель в Чердачинске особый, консервативный, непонятно, как воспримет он опус на злобу дня, с фамилиями персонажей из выпусков новостей и с упоминанием событий, случившихся едва ли не вчера.

А кроме того, ещё неизвестно, как чердачинцами будет воспринято непривычное отсутствие границы между искусством и действительностью.

Исподволь лихорадка эта действовала и на Марию Игоревну. Нечто похожее случалось с ней под Новый год: праздника этого актриса не любила и старалась не замечать. Но всеобщая ажитация, покупочная вакханалия, озабоченность и занятость коллег, зарабатывающих деньги на детских утренниках, проникали куда-то внутрь, разбухали в груди трудной, чёрной массой, требующей к себе внимания. Для Марии

Игоревны не было дня тяжелее и твёрже первого января, когда

"предпремьерные" ожидания смываются и наступает всеобщее расслабление.

Точно так же она не выносила и премьеры, междусобойчики, которые устраиваются в гримёрках, все эти потные излияния, признания в вечной любви и беспримерной гениальности: в них нельзя верить, но всё равно веришь…

Нервная лихорадка, как зуд, тревожит тело, не даёт покоя, всё валится из рук, а мысли скачут, как блохи в цирке, – через маленькое колечко, обёрнутое мятой фольгой.

18.

Кажется, что внутри тебя кто-то включил маленькую газовую конфорку, самый медленный, изнуряющий огонь, и поставил на неё кастрюлю с водой, которая потихоньку нагревается, покрывается пузырьками, испаряется, наполняя тело духотой.