Марии Игоревне казалось, что в имени её обязательно должна присутствовать буква "о", точнее звук, белый и круглый – как в словах "молоко" или "облако". Может быть, "дерево".

Однако ни одно из знакомых имён не казалось ей родным, Оля, Поля или

Оксана, нет, не так, не это… Не то…

11.

Она сознательно растягивала эту заботу, хотя могла пройти весь алфавит едва ли не за неделю: некоторые буквы вообще содержали по паре десятков, не более того, фамилий. Имён на "И" среди них оказывалось ещё меньше.

Со временем у неё образовалась группа "любимчиков", к которым она испытывала особенно нежные чувства. В неё вошёл, например, один "И" на букву "В", встреченный в самом начале телефонного поиска. С тремя шестёрками на конце. Каждый вечер Мария Игоревна звонила этому таинственному человеку, но телефон его не отвечал, видимо, командировка, может быть, отпуск, или же какие-то иные заботы. Но

Мария Игоревна верила, что когда-нибудь точно дозвонится, и даже знала когда – если дело сдвинется с мёртвой точки на иных фронтах поиска и весёлая волна удачи раскроет тайну не одного, даже не двух номеров.

Надо только попасть в это счастливое состояние, оседлать удачу, тогда всё решится и образумится само собой.

Накопились любимчики и на других страницах справочника, целая компания отсутствующих "передовиков производства", как она их про себя называла. Уже через неделю ежевечернее обзванивание их превратилось у Марии Игоревны в целый ритуал с выкуриванием сигарет в паузах между звонками и всякими смешными словечками и прибаутками, сопровождавшими ту или иную фамилию.

Если же кто-то из списка выпадал, Мария Игоревна огорчалась, словно бы теряла горячо любимого человека, который по тем или иным обстоятельствам выпадал из её жизни или внезапно становился ей не интересен.

12.

Репетиции шли полным ходом, девчушки разобрали монологи, выучили слова, можно и на сцену переходить. Однако пока малый зал занимали

"официальными" спектаклями, и чтобы не простаивать, репетировали где придётся.

Молодые актрисы принимали слова, записанные за их современницами, близко к сердцу, поэтому особого перевоплощения и не требовалось, играли самих себя. Между прочим, уникальный с точки зрения чердачинского театра драмы случай: обычно здесь ставились пьесы классические или коммерческие, то есть максимально отдалённые от реалий повседневной жизни. А тут такой эксперимент, требующий иного

"способа существования", хоть переучивайся проживать роли по-новому, по-современному.

Поэтому практически все участницы постановки ушли от первоначальных вариантов пьесы, предложенной Галустом, каждой актрисе хотелось внести в работу что-то сугубо личное, интимное. Особенно старалась

Рамиля, на несколько раз переписавшая исходный материал.

Мария Игоревна в новациях не участвовала, она работала, как умела: с самого начала работы в театре её учили чётко и точно следовать букве закона – авторскому тексту. Вот она и шла от слов и за словами – след в след, даже и не думая импровизировать.

Но поиски и находки "девочек" ей, да, нравились. Разумеется, это был другой, не до конца понятный ей театр, где жизнь и искусство смешивались едва ли не в равных пропорциях, однако жизнь приучила

Марию Игоревну к терпимости. Даже если что ты не принимаешь или не в состоянии постичь, просто отойди в сторону, займись тем, что ты знаешь и умеешь.

Так она и играла, выходило, что по контрасту с другими участниками

"проекта".

13.

Рамиля действительно переработала свой монолог самым радикальным образом.