– И искусно… – поправил себя Шахов, вдохновенно поглаживая шевелюру: да-да, в театре все обязаны говорить друг другу комплименты, ничего не значащие слова похвалы и одобрения, без коих между тем не делается ни одно дело, без коих, между прочим, актёры высыхают, как растения, которые забыли полить.

И Шахов выдержал выразительную паузу, дав Галусту прийти в себя.

– А вот идея с беременными женщинами, посетительницами гинекологического кабинета, мне показалась более удачной. Потому что женщина даёт нам жизнь, значит, продолжение всегда следует. Даже если оно и вынесено за границы спектакля или сцены. Галуст, честь ему и хвала, записал несколько монологов женщин, пришедших на приём.

Среди них – одна беременная, другая – страдающая от бесплодия, третья – подцепила какую-то заразу от своего любовника, а четвёртая с желанием сделать аборт. И прервать, так сказать, только-только завязавшуюся жизнь.

Мария Игоревна задумалась: кого же поручат ей – для роженицы она старовата, аборт в её возрасте выглядит как нонсенс. Лечиться от бесплодия в её годы тоже нелепо.

Смех сквозь слёзы, честное слово. Да думала ли она, актриса старой школы и строгих правил, Дездемона и Нина Заречная, что придут такие времена, когда ей предложат сыграть роль сифилитички, непокорённой роковым недугом?!

6.

Впрочем, эмоции она привыкла держать при себе, сдержалась ещё и потому, что не знала, как на свои же собственные мысли отреагировать. Шахов, вероятно, уловил некоторое актёрское волнение и начал говорить о распределении ролей – по желанию каждая может выбрать себе монолог, наиболее точно и полно выражающий "вашу женскую сущность".

– И, пожалуйста, помните, что все эти монологи рассказаны реальными женщинами, живущими в Чердачинске. Это наши с вами современницы, матери и подруги. Вполне возможно, что кто-то из них захочет прийти на премьеру, так ведь, Галуст?

Галуст, похожий на одногорбого верблюжонка, радостно закивал.

– А теперь, Мария Игоревна, займёмся вами. Вам поручена важная и, можно сказать, самая главная роль в этом спектакле… – Уже по тому, каким тоном Шахов говорил эти слова (да ещё и этот взгляд, холодный и пустой, невидящий какой-то), становилось ясно, что роль предстоит маленькая, второстепенная. И, скорее всего, характерная.

Комическая старуха, кормящая всех рецептами отвара из липовых цветов, или полубезумная графиня в чепчике, приехавшая умирать на историческую родину. Плавали, знаем.

– Какую же ты мне задачу поставишь, Митя?

– Вы будете играть хозяйку гинекологического кресла, многоопытного врача, матрону причинности, встречающую всех этих страждующих, несчастных или заблудших девок. – И он энергично выделил это последнее словечко.

– То есть, по сути, маму Галуста?

– Что-то типа.

Мама Галуста была монументальна как Анна Ахматова, и невозмутима, как памятник Анне Ахматовой.

– Понятно, – неожиданно перестала язвить Мария Игоревна, мысленно нащупывая у себя на носу невидимую горбинку, от которой можно будет

"плясать", создавая этот образ. – Что ж, и на том, как говорится, спасибо.

7.

А Геля-то, Геля Соколова-Яснова устала наконец мусолить рабочий блокнот, бросила на Шахова выразительный и даже немного дерзкий взгляд. Мол, со всеми пан режиссёр переговорил, и она всё это время была кротка и терпелива, но она же тоже актриса и, между прочим, женщина, она тоже заслуживает порции внимания или объяснений.

По всему было ясно: она заранее успела ознакомиться с замыслом

Галуста и предполагала, что роль врачихи достанется именно ей.