По всему было ясно: она заранее успела ознакомиться с замыслом

Галуста и предполагала, что роль врачихи достанется именно ей. Но

Шахов уготовил ей скромную роль технички, убирающей после посетительниц рабочее место и ворчащей на окружающую действительность. Шахов всячески приободрял дородную Гелю, что, мол, и Фаина Ильинична Раневская всю жизнь просуществовала на эпизодах и ничего, оставила о себе след в истории театрального искусства. Геля воодушевлённо кивала: могло бы быть и хуже, могли и роль армянского радио предложить: от авангардной молодёжи чего только ждать не приходится! Впрочем, Геля согласилась бы и на роль радиоточки, тумбочки или сестры-хозяйки, находящейся на излечении в Карловых

Варах, лишь бы только работать. Лишь бы только быть занятой в этом бесконечно любимом театре. Несмотря на одышку, высокое давление, частые головные боли и прочие прелести неюного организма.

Наконец решили пойти покурить, вроде как для первого раза достаточно. Стремительный Шахов (скрещенные на груди руки, ни дать, ни взять, вылитый Товстоногов) взял последнее слово.

– То, что вы справитесь с честью, я не сомневаюсь. Вся сложность теперь заключается в том, чтобы найти и поставить на сцене настоящее гинекологическое кресло.

8.

А потом начались репетиции, работа начала обрастать плотью подробностей, и Мария Игоревна не без удивления заметила, что режиссирует Шахов вполне толково, профессионально: знает не только то, что ему нужно, но и умеет добиться этого от актрис, только внешне покладистых и покорных. Но когда распределение уже готово, все они превращаются в форменных фурий – совсем как робкие до свадьбы невесты, которым в законном браке более не нужно притворяться.

Тут же суетился Галуст, брызжа слюной и беспричинно краснея, на ходу переписывал монологи, корректировал их, делая более энергичными и действенными, так что можно сказать: спектакль рождался буквально на глазах. Репетировали они при закрытых дверях, в свободное от основных занятий время (то есть вечером), что придавало этим встречам привкус таинственности и романтизма. По театру поползли слухи об оргиях, устраиваемых в малом репзале, пьянках-гулянках, хотя поводов к этому не было.

Однажды к ним на репетицию заглянула завтруппой, не поленилась остаться после проведённого спектакля, посмотрела, подышала

атмосферкой, а потом и сам Лёвушка нагрянул для "предварительного просмотра", заранее предупредив участников постановки, что "если ему не понравится, закрыть мы это не имеем права, пусть люди если хотят, то собираются и работают, но вот возьмём ли мы всё это художественное хулиганство в репертуар…" Тут следовала многозначительная пауза.

Тем не менее "театральная общественность", водившаяся в Чердачинске в избытке, отнеслась к эксперименту кучки актёров академической драмы с повышенным вниманием: все скучали без серьёзных прорывов и достижений, поэтому изначально настраивали себя на "событие".

Вся эта невидимая миру массовка создавала массу возни, слухов и сплетен, авторитетных мнений, готовых заступиться за ещё не рождённое детище перед властным художественным руководителем

(априори подразумевалось, что судьба у спектакля выйдет сложной).

Ситуацией ловко манипулировал Шахов, появлявшийся в разных умственно изощрённых или влиятельных компаниях города с рассказами о взращиваемом им шедевре: что-что, а менеджер из него вышел бы неплохой.

Но Лёвушке понравились эти сырые этюды, а может быть, он решил одобрить их из политиканских соображений: например, чтобы не сильно занятые в репертуаре люди наконец получили кусок работы (всё-таки пар выпустят) или дабы не прослыть душителем нового и передового искусства, поэтому он постановку одобрил и даже разрешил пользоваться старыми костюмами "из подбора". Чем несказанно удивил и общественность, и актёров, и, кажется, самого себя.