Просто "будет хорошо", и всё тут.

В трамвае было пыльно. Кондуктор ходила по салону, разговаривала сама с собой, отчего-то возмущалась Чердачинскими порядками.

– Ну, что же это у нас за город-то такой, в самом деле…

– Всё очень просто, – вызвался прояснить картину вертлявый пассажир в застиранном плаще и поношенной шляпе. – Я сейчас объясню, в чём тут дело.

И объяснил: чем меньше городу лет – тем хуже в нём условия жизни.

Потому что самые лучшие и лакомые места и земли, с хорошим климатом и природными условиями, люди заселили много тысяч лет назад. Ну, или там веков каких-нибудь. Все великие города основаны в удобных местах – скрыты от холодных ветров горами или пристроены к закрытым бухтам…

Советские же города строились совершенно по иному принципу – чем дальше положишь, тем ближе возьмёшь, учитывались стратегические, а не бытовые факторы. Именно поэтому Чердачинск, до революции прозябавший в безвестности, стал расти как на дрожжах в годы индустриализации, распух, как от водянки, во время войны… Бройлер эпохи развитого стабилизма, с крупным крупом промышленного производства и тоненькими, синюшными ножками культурного и бытового строительства. Так что, по сути, это ещё и не город пока что, а так – пыль на ветру.

Мария Игоревна запомнила это выражение.

2.

Билет ей оторвали, выдали, разумеется, несчастливый, ей когда везло-то в лотерею там или в облигации внутренних займов?! Или вообще в жизни?!

Сначала, правда, ей показалось, что очень даже счастливый: расхождение между двумя суммами вышло ничтожнейшее, в единичку. То есть натуральный счастливый билет был совсем рядом – предыдущим или последующим.

Мария Игоревна закусила губу от неудовольствия: как же так… А счастье было так возможно… Немного посидела, накапливая спортивную злость: кондукторша, словно сонная муха, бродила по салону, спрашивая, всех ли обилетила, но никто не рвался приобрести у неё маленькие клочки бумаги, Мария Игоревна ещё успевала…

Трамвай бежал по пустой улице, по берегу реки, разрывавшей город на крупные ломти, посыпанные грубой солью. Импульс встать, подойти к сонной женщине и купить, ещё один билетик. Вот актриса уже нащупывает в кармане куртки мелочь, не так уж и много её осталось, до зарплаты ещё далеко, до пенсии ещё дальше (задерживают), это обстоятельство останавливает порыв. Потому что денег действительно едва-едва хватает на самое необходимое. И так на дешевые сигареты перешла, зубную пасту заменила порошком, питается сплошными макаронами да кашами: экономия в доме стоит жесточайшая, беспощадная и трескучая, как крещенские морозы.

3.

Всё-таки она решилась, встала, подошла к кондукторше, разбудила, вывела её из плавного оцепенения, протянула в ладони горсть мелочи, чем удивила, преобразив до неузнаваемости. На литом лице кондукторши проступило отчаянное непонимание, попытка ухватить суть ситуации, не наколоться, мало ли что: знаете, за день так напрыгаешься, что не сразу и врубишься, что тебе тут предлагают.

– Мне билет, билет, дайте. – Марии Игоревне нравилось выглядеть загадочной, непонятной, эзотеричной.

Ей в жизни не хватало театра. Вот она и пыталась компенсировать нехватку. Как умела.

Впрочем, и в театре порой ей тоже не хватало театра. Даже в дни самой плотной загруженности, даже в годы наибольшей востребованности: она всегда неистово бдела над новыми ролями, аккуратно посещала репетиции, самозабвенно работала спектакли, но театр, чувство театра ускользало, рассеивалось, так и не успев как следует материализоваться, манило невысказанным. Невыраженным.

Оставляя голодной.

Ей казалось, что ещё чуть-чуть, и она придёт туда, где всего этого – чувств, ощущений, полноты участия в чужой жизни – будет много-много, с избытком.