Вид Анны отличался от других высокоорганизованных млекопитающих тем, что умел делать вещи, то есть изменять форму естественных природных предметов и веществ, превращая их в неестественные. Именно эта преобразовательная активность позволила Анниному виду захватить практически всю планету: численность соплеменников Анны и симбиотических животных, с которыми ее вид сосуществовал, на пять порядков превышала численность аналогичных им по массе и типу питания животных. И все благодаря орудийной активности!

Другие виды, правда, тоже отличались любовью к интересным вещам и блестящим предметам. Анна в детстве не раз наблюдала, как черно-белое теплокровное яйцекладущее таскает в свое жилище сверкающие стеклышки и пуговки. Несмотря на маленькую голову и потому еще не выросший до своих штатных размеров мозг, юная Анна понимала, что теплокровное яйцеколадущее стеклышки и пуговички не ест, а собирает их из чисто эстетических соображений – так же, как и она.

Но у прочих зверей не имелось карманов, поэтому их способность собирать и носить с собой вещи была ограниченной. Вид же Анны, издревле носящий взамен утраченной шерсти искусственную и потому трансформируемую шкуру имел возможность складировать и носить с собой в карманах и матерчатых емкостях значительные количества разных предметов. Позже, по мере эволюционирования жилищ и социальной иерархии, некоторые особи получили возможность складирования огромных количеств искусственно произведенных предметов и универсального эквивалента ценностей. А чтобы другие особи не отняли эти вещи и не мешали процессу конденсации ценностей в одних руках, существовала сложная система соподчинения и применения насилия. Частью этой системы была особая подсистема мифов о строении мира – сказки об Огромном Колдуне.

…Тело Анны мерно колыхалось в сосуде с жидкостью, а ее мозг тем временем размышлял о том, почему на свете есть глобальная справедливость, и отчего в мире существуют несчастье и горе. Несчастьем и горем соплеменники Анны называли сильные отрицательные эмоции, которые провоцировались внешними раздражителями. Раздражители были разного рода. Если самка теряла детеныша, это считалось несчастьем. Если особь теряла родителей, это тоже считалось несчастьем, но в данном случае была градация – если родителей теряла взрослая особь, это считалось маленьким несчастьем, а если родителей терял детеныш, это считалось большим несчастьем. Мозг Анны думал о том, что с ней было бы, если бы она потеряла брачного самца или детеныша. Первую потерю мозг оценил, как слабый раздражитель, а вторую, как очень сильный, зашкаливающий и разрушительный, потому что приспособительный эволюционный механизм, связывающий самку с детенышем, был чрезвычайно силен, он больно привязывал самку к ее помету, буквально принуждая ее неусыпно заботиться о потомстве, чтобы резко повысить выживаемость вида.

Отчего же самка могла потерять детеныша? Когда-то, во времена далекие от изобретения универсального эквивалента ценности, когда предки Анны только-только начали осваивать производство вещей, мышечные волокна детеныша мог использовать как пищевую массу хищник другого вида.