— Выходит, он самовольно покинул место службы и зайцем рванул за Тухачевским?

— Никак нет. Написал рапорт с просьбой перевести для дальнейшего прохождения службы…

— Ясно. А почему сейчас в Москве?

— Десятого мая прибыл, сопровождая маршала, то есть бывшего маршала… Ну и семья у него здесь. Не успел перевести.

— Значит, неопровержимые доказательства?

— Так точно. Получены признательные показания большого круга лиц, имевших непосредственные контакты…

— Что ж, жаль… Начинал хорошо — мальчишкой ушел в революцию. В гражданскую воевал достойно.

— Происхождение, Ян Карлович, что ни говори, все же дает себя знать. Сколько бы лет ни прошло.

— Да? И кто же Раковский по происхождению?

— Насколько я помню, из дворян. Но можно уточнить в деле…

— Не нужно. В отличие от вас я совершенно точно знаю, что дед Раковского был крепостным художником, родители — сельские учителя. Происхождение, таким образом, самое что ни на есть правильное — крестьянское. Однако вины его это ни в коей мере не умаляет.

— Виноват, Ян Карлович. Ориентировался по фамилии. Выходит — ошибся.

— Я, представьте себе, тоже. Однажды, в девятнадцатом году… Мы тогда добивали корниловцев на Орловщине. Фамилии — вообще штука сложная. И порой обманчивая. Не находите?

— Честно говоря, не задумывался.

— Напрасно. Наша профессия побуждает размышлять на самые разные темы. Ну вот… — Лапиньш поставил на листе размашистую подпись. — Ступайте. Работы сегодня много… Полагаю, до утра.

Он велел шоферу остановить подальше от арки, нырнув в которую сразу оказался в родном дворе.

Ночью шел дождь — мокрая сирень пахла легким, мимолетным счастьем.

В другое время он наверняка не удержался бы — наломал охапку влажных душистых веток. Аккуратно пристроил бы букет возле Нинкиной подушки.

И все равно, как ни старался бы, разбудил жену.

Она чуткая, Нинка, и тревожная, как маленький пугливый зверек, — просыпается сразу от малейшего шороха. Замирает, с ужасом вглядывается в темноту огромными глазищами. И моргает часто — шелестят чуть слышно ресницы.

Сегодня не до сирени.

Прав был Лапиньш, ночка выдалась напряженная — варфоломеевская, пошутил кто-то из ребят.

Воистину так.

А спроси его: у кого были этой ночью?

Что толком происходило в тех домах, куда входили аккуратно, без лишнего шума?

Да и кому, собственно, шуметь, если ясно как день пришли — значит, заберут. Забрали — значит, за дело.

Невинных не забирают.

Так вот, спроси его кто: кого, собственно, брали этой ночью? — не ответит.

Промелькнула ночь, и не осталось в памяти ничего, только саднит невыносимо одна-единственная мысль, большим ржавым гвоздем застрявшая в мозгу, а еще — страх.

Даже ужас.

С тем и шел теперь домой.

Куда ж тут сирень?

Едва набросила на сорочку старенький платок — выскочила на кухню, в глазах тревога.

— Ты что куришь, Коля, не ешь? Говори — что?

— Может, еще ничего — пока.

— Может? — Лицо у нее сразу помертвело, осунулось, словно и не было только что нежного, во всю щеку румянца. — Николай, говори толком. Это невозможно, в конце концов.

— Погоди ты! Нечего еще говорить толком. Может, и вообще нечего. Был у Лапиньша. Обычное дело — ночные списки подписывал. И что-то… А, зацепился он за одного комбрига, оказалось — воевали в гражданскую.