Все прочее: нездоровое, неприятное лицо, неудачный парик, маленькие глаза, мохнатые, неженские брови — не раздражало больше, скорее уж вызывало жалость и желание как-то по-человечески приласкать, приголубить, сказать что-нибудь доброе, приятное ей.

Понятно было — ничего такого делать нельзя: слишком явной и объяснимой покажется метаморфоза. Да и не поверит она.

Пока же разговор плутал в лабиринте бесконечных реверансов.

«Вы понимаете, что я не могу…»

«Я и не представляла другого…»

«В конце концов, речь идет о сумме очень приличной, для вас, возможно, достаточной на всю оставшуюся жизнь…»

«Господи, да как же вы не можете понять…»

В конце концов у него разболелась голова.

Она же, напротив, ожила, разрумянилась даже.

Что ж, сознание благородного свершения, в определенном смысле некоего нравственного подвига, наверное, приятно бередит душу, рождает яркие чувства. Есть от чего разрумяниться. Возможно, впрочем, просто-напросто с ней давно никто не говорил так эмоционально, долго — и вообще не уделял так много внимания.

Тоже — повод.

И существенный.

«Это может продолжаться вечно, — обреченно подумал Непомнящий, и в душе опять зашевелилось нехорошее подозрение. — Да полно, а есть ли у нее „Душенька“ на самом деле?»

Это был некий внутренний рубеж, сигнал перейти от разговора к делу.

«А деньги? Что бы она ни говорила, всегда можно найти способ компенсации… Вопрос, в конце концов. всего лишь технический».

Простая, трезвая мысль неожиданно все расставила по своим местам, Игорь Всеволодович легко вынырнул из лабиринта.

— Прекрасно понимаю. И, откровенно говоря, удивлена, отчего вы не спросили об этом раньше. Можно хоть сейчас…

— Не понял?

— Картина со мной. Вы же знаете — она небольшая. Только выйдем, здесь как-то не очень удобно.

В коридоре было пусто и сумрачно, но какое это имело значение?..

Происходящее было ирреально и похоже на сон, на видение в пограничном состоянии.

Однако ж Игорь Всеволодович уже ничему не удивлялся. Такой сегодня был день.

В руках у нее был потертый пластиковый пакет, из ношенный настолько, что уже невозможно было разобрать его изначальное происхождение. Что-то некогда пестрое и блестящее, теперь потускневшее, местами грязно-белое — вот что такое был этот пакет. Кулек, как говорят на юге России, и, ей-богу, к нему это подходило много больше.

Из кулька извлечена была «Душенька».

Прямо из кулька — не обернутая бумагой, на худой конец, даже газетной.

И еще неизвестно, может, так вышло даже лучше: не было мучительного ожидания — Игорь Всеволодович увидел ее сразу.

И сразу узнал.

Что там атрибуция милейшего Никиты Никитовича!..

Женщина искала ее в том же пакете-кульке, долго перебирая какие-то бумажки.

Слава Богу, все это уже не имело ни малейшего значения — «Душенька» была у него в руках и смотрела — будто не было тридцати лет разлуки — так же застенчиво, чуть исподлобья. Улыбалась едва различимой, кроткой своей улыбкой.

Отрываться от нее не хотелось, но с Галиной Сергеевной следовало проститься достойно — разумеется, он записал все координаты, проводил до выхода и предложил отвезти домой или, на худой конец, посадить в такси.

Она отказалась: «На метро, поверьте, быстрее и привычнее».

Он не стал настаивать — эмоции захлестывали.

«Душенька» лежала все в том же кульке, с той лишь разницей, что кулек был теперь в его руках.