Однако ж ему, семилетнему, этого показалось мало.

В замке наверняка были залы, потайные комнаты и подземелье, где содержались узники и дикие звери.

Маленький Вилли честно пытался их найти, но потерпел фиаско — подарок был безнадежно испорчен.

Но главное — осталось чувство разочарования и обмана.

Теперь, тридцать лет спустя, судьба будто решила искупить ту пустячную вину — не замок, но настоящий дом, со всем своим нехитрым скарбом, стоял перед ним распахнутый, как на сказочной картинке.

Желание оказаться внутри стало нестерпимым.

Фон Рихтгофен решительно направился к разрушенному дому. И тут же наткнулся на железное ограждение. К тому же откуда-то из подворотни навстречу ему выдвинулись две неуклюжие фигуры, облаченные в форму полевой жандармерии.

— Прошу прощения, Herr Oberst, проход запрещен.

Опасная зона.

— Дом может рухнуть в любую минуту, Herr Oberst.

— Понимаю. И тем не менее намерен испытать судьбу.

— Но приказ…

— Оставь, Курт…

— Действительно, Курт, ваш коллега рассуждает здраво. Будем считать: на время моего присутствия приказ временно утратил силу. Вам ясно?

— Так точно, Herr Oberst!

Он тут же забыл о них.

Ловко балансируя на груде камней, фон Рихтгофен стремительно приближался к дому.

Внутри он провел не более получаса и заспешил назад. Не потому, разумеется, что, отзываясь на каждый шаг, дом угрожающе ворчал и всхлипывал, оплакивая свою долю. Опасно потрескивали половицы, а с потолков, висящих над бездной, падали куски штукатурки.

Он не боялся и, пожалуй, не слишком обращал на это внимание.

Удручало другое — то же детское разочарование и горечь обманутой надежды. Не было в этом опасном, чудом устоявшем доме ничего таинственного и даже просто занимательного.

Убожество чужого, непонятного, но, очевидно, скудного, жалкого житья — вот что открылось ему внутри.

Самодельные этажерки, набитые потрепанными книгами.

Неструганные табуретки, такие же полки с унылой посудой.

Гнутые кастрюли, закопченные сковороды, дешевенькие вазочки с искусственными цветами.

Странная все же была блажь!

Захотелось — видите ли! — недополученных детских впечатлений. В тридцать девять лет, в центре Европы, раздавленной и порабощенной. В самом пекле сокрушительной войны.

Смешно.

Он едва увернулся от увесистого куска штукатурки и на секунду прикрыл глаза — следом посыпалась густая белая пыль.

А когда открыл — невольно вздрогнул и, пожалуй, впервые по-настоящему испугался.

Кто-то внимательно наблюдал за ним из полумрака небольшой ниши, заставленной глубоким обветшалым креслом.

Рука в тонкой кожаной перчатке привычно расстегивала кобуру, но голос несколько изменил Вильгельма фон Рихтгофену. Вместо привычного властного окрика прозвучал негромкий вопрос. Не слишком уверенный к тому же.

Ответа не последовало.

Впрочем, он уже и не ждал ответа. Чтобы прийти в себя, достаточно было секунды. Вильгельм фон Рихтгфен застегнул кобуру и усмехнулся. Правда, с некоторым облегчением.

В глубине ниши висела картина — небольшое полотно без рамы.

Висела очень неудачно.

Солнечный свет едва проникал в узкий простенок — различить изображение было сложно.

Одно было ясно — портрет. Потому что глаза, устремленные на полковника, смотрели именно оттуда, с темного полотна.

Он протянул руку — снял со стены небольшой подрамник, висевший на большом ржавом гвозде. Облако пыли густым серым налетом покрыло светлое сукно шинели — фон Рихтгофен небрежно отряхнул лацканы, энергично дунул на холст и двинулся к свету, открытому — во всю стену — проему, выходящему прямо на улицу.