Телефонные номера самых серьезных объектов — сиречь домов и дач наиболее значимых персон — на Рублево-Успенском шоссе начинались цифрами «418» или «419». Эта малосущественная информация была как раз из тех деталей, вроде наушника из «гарнитура» в ухе охранника, по которым Непомнящий давно научился безошибочно определять место и уровень человека в социуме. Что немаловажно вообще и особенно для серьезного антиквара.

Мелким, летящим почерком она дописала на визитке еще два номера: домашний — он начинался также «418…» — и мобильный.

И исчезла.

Оставив слабый горьковато-пряный запах неизвестных Непомнящему духов.

И только.

Город был почти пуст, а грязная подмерзшая кашица под колесами оказалась не такой уж проблемой.

Маленький спортивный Mercedes стремительным серебристым зверьком распластался по мостовой — и оказалось, несмотря на низкую посадку, держал дорогу отлично.

К тому же Лиза давно освоила автомобиль, именно этот, со всеми его капризами, положенными аристократическому отпрыску, непростым нравом и категорической — как утверждали многочисленные специалисты — непригодностью для русских дорог.

Особенно зимой.

К тому же терпеливо, как ребенку или не слишком толковому человеку, ей объясняли: эта машина хороша, когда в гараже еще как минимум пара приличных авто — лимузин для поездок с шофером и внедорожник — на случай сюрпризов русской погоды. И вообще. На всякий случай.

Аргументы были сильными, практически не убиенными — тем более что облюбованный кабриолет должен был стать единственной ее машиной. На все случаи жизни, Все было так, и тем не менее, выслушав всех, Лиза поступила по-своему.

И не пожалела.

Ни разу, хотя прошло уже три года и на спидометре было почти семьдесят тысяч километров.

Он и теперь не подвел, домчав из центра города до дома на Рублевке всего за пятьдесят минут.

А дома было хорошо — тепло, несмотря на промозглый вечер, тихо, уютно.

Она разожгла камин и распахнула шторы на высоком окне в гостиной. Уже давно стемнело, но свет из окна проникал в сад. Видны были мокрые стволы древних сосен, местами схваченные белым налетом инея. И тонкие березы, сгибаемые порывами злого ветра. Вдобавок пошел снег, и крупные снежинки, отчетливо различимые во мраке, метались по выстуженному саду.

И пусть.

Лиза почти сознательно бросала вызов злому буйству непогоды — она была под защитой своего надежного дома, любимых вещей, собранных кропотливо и придирчиво, потому что по крупицам собиралось не что-нибудь — маленький мир, который будет окружать ее большую часть жизни, а возможно, всю оставшуюся жизнь.

И трескучий огонь в камине — тоже был сейчас на страже ее покоя.

Пламя к тому же удачно отражалось в оконном стекле.

Нерукотворный пейзаж завораживал — мерцающие языки огня во тьме, в вихре мокрого снега.

«Вот так и нужно, так и должно быть — всегда, все нипочем. Все», — подумала Лиза, заглядевшись на странное отражение.

И заплакала.

Настроение на самом деле было отвратительным и — самое противное и пугающее — становилось все хуже.

Случайное — черт бы его побрал! — давешнее воспоминание все-таки разбередило душу.

Процесс оказался необратимым.

И был один способ хоть как-то смягчить подступающую боль — взять его в свои руки.

Все было сделано, как сказано, — она вообще привыкла неукоснительно исполнять собственные решения, чего бы это ни стоило.

С чашкой кофе и пузатой рюмкой коньяка Лиза уселась с ногами в тяжелое кресло у камина так, чтобы чувствовать жар огня и наблюдать разгул непогоды.