Вот, читал же намедни…"

Действительно читал в светской хронике какого-то солидного западного журнала. В самолете по дороге в Лондон. Но об этом лучше было бы не вспоминать.

Сначала он просто разозлился на себя, теперь пришел в ярость.

«Нет, каков подлец, да что там подлец — трус, предатель, альфонс!» Игорь Всеволодович негодовал искренне. Но какими бы сильными ни были эмоции, мысль уже застряла в сознании, к тому же это была единственно реальная мысль из всех, что мелькали прежде. А вернее, это была единственная, идеально соответствующая идеалу кандидатура.

Разумеется, были «но», скрупулезно перечисленные им во гневе. Фокус, однако, заключался в том, что ни одного из них могло и не быть.

А ехать куда-то следовало уже катастрофически — время, усталость, пустынные улицы, по которым как будто специально то и дело курсировали патрульные машины ГАИ, становились опаснее с каждой минутой.

На безобидном повороте машину вдруг занесло — Игорь Всеволодович немедленно пришел в себя и сразу же понял: отключился на мгновение или просто ослабил внимание. Джип между тем несло прямо на внушительный железобетонный столб.

В последние доли секунды он сумел вырулить — машина проскочила по ухабистому газону, с размаху налетела на высокий бордюрный камень и встала. На грязном снегу тускло блеснули осколки одного из поворотников.

— Я понял, — мрачно произнес Игорь Всеволодович, обращаясь, надо полагать, к провидению. — Я еду.

Однако, прошу заметить, машина наверняка уже в розыске, а путь, начертанный вами, лежит в аккурат на Рублево-Успенское шоссе. Со всеми вытекающими отсюда последствиями. Вы полагаете, стоит рискнуть?

Может, вы даже уверены в том, что обойдется? Ну, остается в таком случае мне, сирому и гонимому, только одно. Повинуюсь.

Закончив тираду, обращенную в высшие сферы, Игорь Всеволодович ухарски — чего уж теперь осторожничать, если ведет за собой, можно сказать, сама судьба! — развернул машину, рывком сорвался с вязкого газона и через пару секунд мчал по Москве, взяв курс на юго-запад.

Настроение у него было какое-то вздернутое — решительное, агрессивное и неожиданно радостное одновременно.

Оказавшись на Кутузовском, он притормозил у родительского дома, намереваясь заглянуть в супермаркет, занимающий теперь первый этаж. Явиться в гости хотелось, как полагается, с красивой бутылкой, красивыми сладостями, красивыми цветами.

Секундой позже, однако, пришла другая, куда более здравая мысль: явиться с «малым джентльменским набором» в его ситуации было по меньшей мере смешно.

"Дорогая, я на краю пропасти, погоня дышит в спину, дни мои — по крайней мере на свободе — сочтены.

Но вот, знаешь ли, по дороге прихватил кое-что — вспрыснуть встречу".

Глупо.

И пожалуй, фальшиво.

А женщина, к которой он ехал, захваченный сумбуром нетерпеливой радости, стыда и страха, фальшь чувствовала обостренно.

И категорически не переносила.

Все должно было быть необыкновенно: желтые цветы в руках рыжеволосой незнакомки — или фиалки в тонких пальцах барышни на Невском.

Или, на худой конец, горящий поезд или трамвай, сошедший с рельсов.

Ничуть не бывало.

Обычным, даже не весенним днем — 15 ноября 1994 года, — ближе к вечеру, она переступила порог его магазина в сопровождении квадратного молодого человека с тонким спиралевидным проводом, свисающим из уха, и, коротко оглядевшись, произнесла:

— Какая милая лавчушка!

Разумеется, она обращалась не к спутнику.