Во-вторых, рассудив, объяснила нерешительность Игоря неверным представлением о характере ее отношений с мужем. Надо сказать, они почти никогда не говорили о нем, и это давало ей повод так рассуждать.

«Возможно, — думала Лиза, — он воображает, что я как-то неразрешимо завишу от Леонида и вообще прикована к нему стопудовыми цепями. Возможно, думает, что попросту панически боюсь и не могу решиться сообщить Лемеху обо всем. И потому молчит, тянет, щадит меня, надеется бог знает на что или вынашивает какие-то свои, наверняка фантастические планы. Дурачок».

Обретя, как думала, ясность, она не стала тянуть. И это, кстати, было очень в ее стиле.

Ближайшая встреча случилась днем.

Иногда они обедали в маленьком ресторане на Страстном бульваре, уютном и, главное, малолюдном. Зал и тогда был почти пуст, к тому же «их» столик в нише у окна расположен был очень удачно — его трудно было заметить. Голоса тонули в глубоких складках тяжелой портьеры, обрамлявшей нишу.

Словом, никто ничего не заметил и не расслышал — уж точно.

Только дама неожиданно рано прервала трапезу.

Ушла, не дождавшись основного блюда, оставив спутника в одиночестве и самом скверном расположении духа.

В тот день он пил много, как никогда, хотя почти не пьянел, только заметно бледнел и долго сидел, устремив взгляд в одну точку.

Официант, постоянно обслуживавший пару, поглядывал сочувственно. Само собой, помалкивал. Но рассуждал про себя: «Всякое бывает. Но проходит, как правило». И был почти прав. Как ни пошла избитая сентенция, в большинстве случаев она оказывается справедливой.

Однако сейчас ни во что подобное Лиза не поверила бы.

Все было кончено. Безвозвратно. Бесповоротно.

Бессмысленно, как робот, переставляя ноги, она двигалась по бульварам вниз и уже миновала Страстной.

Едва не угодив под колеса автомобиля, пересекла Сретенку.

Шагала по Рождественскому, не разбирая дороги и не замечая ничего вокруг.

В голове, зацепившись, бесконечно крутился короткий обрывок разговора.

Природа ярости была ей неведома.

Отчаяние понимала хорошо.

Полагала, что сумеет рассеять страх, неуверенность, сомнения, из которых, очевидно, оно и складывалось.

И все еще пыталась сохранить легкий тон, взятый сначала.

— Ну, знаешь ли, решать, для кого я — роскошь, а для кого — в самый раз, позволь все же мне самой. Как субъекту одушевленному, находящемуся в здравом уме и трезвой памяти…

— Не позволю. — Теперь он смотрел жестко. Без тени отчаяния. — Не потерплю благодеяний. И вообще, с какого перепугу ты решила, что женитьба как таковая входит в мои планы? Перед тобой, между прочим, холостяк со стажем. Так что особо не огорчайся — не ты первая терпишь фиаско…

Слушать дальше она не стала.

Действительно, с какого это перепугу…

И далее — по тексту.

Самое страшное заключалось в том, что, вне всяких сомнений, он говорил чистую правду.

И ничего, кроме правды.

Незнакомая в принципе дорога, будто наделенная сознанием, мыслящая субстанция, стелилась под колесами, неведомо как помогала на развилках выбрать нужное направление и, похоже, грамотно отводила от постов ГАИ, петляя в глухом, дремучем вроде бы лесу.

На самом деле лес был очень даже обитаемым, это Игорю Всеволодовичу было известно.

Предупредительное шоссе благополучно вернуло его на Рублевку. Здешние места Непомнящий знал хорошо — именно тут, собственно, обитало большинство постоянных клиентов.

Тот дом, к которому теперь спешил в ночи, тоже был здесь.