Чувствовала Лиза — близко тоска, рядом затаилась, приглядывая из темноты за будущей жертвой омутными своими глазами — темными, бездонными и безжалостными.

Пока же безраздельно царила в душе скука. Так долго и неотвязно, что Лиза даже вывела некую формулу: «Скука наваливается вовсе не тогда, когда нечем заняться по-настоящему, скучно — когда ничего не хочется».

Ей и вправду ничего теперь не хотелось.

Совершенно — ничего.

Даже ребенка, о котором когда-то мечтала, потому что слишком ясно поняла однажды: это будет ребенок Лемеха. И с первых дней, да что там дней — минут появления на свет воспитывать, кормить, одевать et cetera… его будут так, как сочтет целесообразным Лемех. И она ничего не сможет с этим поделать.

Более того, еще находясь в ее утробе, он станет собственностью Лемеха, как, собственно, и она сама. Потому, еще не рожденный, он не будет принадлежать ей — только пребывать в ее теле.

Так теперь складывалась жизнь. Хотя жаловаться на нее было глупо, да и некому — кроме ребенка, которого Лиза теперь действительно не хотела, она могла получить все, что вдруг, мельком пожелала. Получить немедленно или — в зависимости от характера и сложности желания — через некоторое время.

Лемех не был жаден, скорее, напротив, любил шикануть и потрясти окружающих безграничностью! своих возможностей.

Жена в этом смысле была хорошей витриной.

Лиза даже не сомневалась — получит все, что захочет.

И возможно, потому — не хотела.

Выход, как ни странно, подсказал Лемех, обративший однажды внимание на апатию жены.

— Кислая ты, мать. Скучно живется, что ли?

— Скучно. — Лиза всегда говорила мужу правду, насколько бы неприятной та ни была. Так поступила и теперь.

— А ты начни что-нибудь собирать. Затянет моментально. И хозяйству опять же польза.

— Что собирать?

— Ну, не знаю. Почтовые марки — это, пожалуй, не по тебе. Каких-нибудь бабочек. Или экзотические растения. В сущности, если вдуматься, все люди по природе своей коллекционеры. Кто-то собирает и множит амурные связи. Кто-то — собственные благодеяния.

— А что собираешь ты?

— Я, матушка, принадлежу к одной из самых многочисленных популяций коллекционеров — я собираю деньги. Могла бы и догадаться. Чай, не дурочка.

— Так, может, и мне…

— Что такое?

— Примкнуть к вашей популяции?

— Ничего не выйдет. Популяция объединяется на генетическом или физиологическом — уж не знаю, как правильно, — уровне. Словом, мы с тобой разной крови. Понимаешь? Ничего у тебя на моем поприще не получится. И потом — зачем? Я в состоянии оплатить самую безумную твою блажь — собирай хоть Рембрандта. Или ретромобили.

— Рембрандта, говоришь?

Не потому, чтобы очень уж было интересно.

Гораздо прозаичнее — ей надоело бесконечно переделывать интерьерные экзерсисы модных дизайнеров. Поскольку же Лемех числил себя консерватором, экзерсисы совершались в основном на антикварной основе или посредством дорогих мебельных копий, в точности воспроизводящих стиль минувших веков.

Звериное чутье не подвело Лемеха.

Сначала Лизой двигало любопытство.

Позже пробудился настоящий интерес.

И наконец, случилось то, о чем, собственно, он и говорил — она втянулась.

Однако Лиза Лемех, вкупе со всеми прочими неоспоримыми достоинствами, обладала жадным, чрезвычайно пытливым умом. И если уж интересовалась чем-то всерьез — начинала с того, что изучала предмет досконально. В пределах существующих возможностей, разумеется.

В данном случае возможности были почти безграничными: букинистические лавки изобиловали литературой по искусствоведению, многое, впрочем, издавалось в последние годы — довольно быстро Елизавета собрала приличную библиотеку и добросовестно, методично, как, впрочем, всегда и во всем, принялась постигать теорию.