— Абсолютно ничего — если только вы не увлекаетесь дворняжками.

— Терпеть не могу собак, а также кошек. У тебя не меньше пятидесяти тысяч в год, а ты не принес мне даже букета цветов! Ну ладно, хватит об этом, так зачем же ты приехал, Роберт?

— Я хотел спросить вас, мэм, могу ли я стать сносным мужем.

— Что? — воскликнула ее светлость, выпрямившись в кресле и ухватившись тонкими, унизанными перстнями пальцами за подлокотники. — Не собираешься ли ты сделать предложение девице Дьюсберри?

— О Боже, нет!

— А, так это уже другая идиотка сохнет по тебе, да? — сказала ее светлость, у которой были свои способы узнавать о том, что происходит в мире, из которого она удалилась. — Кто на этот раз? Ты скоро слишком далеко зайдешь, попомни мои слова!

— Думаю, что уже зашел, — сказал мистер Бьюмарис.

Она уставилась на него, но прежде чем она успела заговорить, в комнату вошел дворецкий, сгибаясь под тяжестью герцогского подноса, который ее светлость категорически отказалась передать теперешнему герцогу, во-первых, потому, что это была ее личная собственность, а во-вторых, потому что ему не следовало жениться на женщине, как та томная дурочка, которую он выбрал в жены, которая вызывала у его матери такую боль в животе. Этот впечатляющий поднос Хэдли поставил на стол, в то же время бросив на мистера Бьюмариса многозначительный взгляд. Мистер Бьюмарис кивнул ему в ответ и встал, чтобы налить вина. Он подал своей бабушке бокал, скромно налитый до половины, и она сразу отпила глоток, поинтересовавшись, не считает ли он, что она уже не в силах держать в руке полный бокал.

— Я уверен, что вы меня перепьете, — ответил мистер Бьюмарис, — но вы прекрасно знаете, что это невероятно вредно для вашего здоровья и что вы все равно не заставите меня выполнять ваши неразумные приказания. — Затем он поднес к губам ее свободную руку и сказал нежно: — Вы грубая и несносная старая женщина, мэм, но я надеюсь, что вы доживете до ста лет, потому что я люблю вас больше всех остальных моих родственников!

— Боюсь, ты сказал не слишком много, — ответила она, видимо, довольная этой дерзкой речью. — Ну-ка, садись опять и не пытайся увести меня в сторону своим подхалимством! Я вижу, ты хочешь оказаться в дураках, поэтому не надо ничего приукрашивать! Не хочешь ли ты сказать, что собираешься жениться на той меднолицей простушке, с которой я видела тебя в последний раз?

— Нет! — сказал мистер Бьюмарис.

— Это хорошо, потому что вряд ли я бы смирилась с тем, что в нашу семью привели овцу в кружевах! Да я и не думаю, что ты такой дурак, что сделаешь это.

— Откуда у вас эти ужасные выражения, мэм? — спросил мистер Бьюмарис.

— Слава Богу, я не принадлежу к вашему косноязычному поколению! Кто она?

— Если бы я не знал из своего горького опыта, мэм, что обо всем, что случается в Лондоне, вы узнаете сразу же, я бы сказал, что вы о ней никогда не слышали. Она — богатая наследница, или, во всяком случае, так она говорит.

— О! Ты имеешь в виду девушку, которая живет у этой глупой Бридлингтон? Мне говорили, она красавица.

— Она действительно красива, — признал мистер Бьюмарис. — Но дело не в этом.

— А в чем же?

Он задумался.

— Она — самое забавное маленькое существо, которое я когда-либо встречал, — сказал он. — Когда она пытается убедить меня, что прекрасно разбирается в наших светских играх, она становится как все женщины, но когда — а это, к счастью, бывает очень часто, — задето ее чувство сострадания, она готова пойти на все, чтобы помочь тому, кто вызвал у нее жалость.