Здесь он держал целый склад спиртного. Это было надежно. Он знал, что Элфрида в его отсутствие не притрагивается к его запасам. Пока она смешивала ему коктейль, он с изумлением наблюдал за ней.

Да, голова явно великовата, волосы свисают мотками медной проволоки, кожа старая, с желтоватыми пятнами и крупными порами, похожа на высохшую куриную. Нос как-то размазан по лицу, словно его сплющили несколькими сильными ударами, а губы напоминают два кусочка говядины – правда, перед его приходом она всегда их подкрашивала светлой помадой. Пугающий портрет довершал отвислый подбородок и мощная нижняя челюсть. Но голос у нее был мягкий, мелодичный, и в нем даже слышались слабые отзвуки давно отцветшей юности. Она очень хорошо говорила по-английски, вообще имела способности к языкам и зарабатывала себе на жизнь переводами, устными и письменными. Иногда она давала Эдди уроки немецкого.

Здесь Эдди чувствовал себя уютно и спокойно.

Она всегда зажигала в комнате свечи, и Эдди, усмехаясь про себя, думал, что эти свечи находят здесь иное применение. У противоположной от двери стены стояла огромная кровать, а рядом с ней у другой стены – бюро с фотографией ее мужа, который, добродушно улыбаясь, обнажал ряд неровных зубов.

– Я тебя сегодня не ждала, – сказала Элфрида.

Она подала ему стакан и села на диван подальше от него. Она уже усвоила, что, если будет приставать к нему с нежностями, он встанет и уйдет, но, если она подождет, пока гость напьется как следует, он потушит свечи и потащит ее в кровать, и еще она усвоила, что тогда ей следует притворно сопротивляться.

Эдди, откинувшись на спинку дивана, пил и смотрел на фотографию. Ее муж погиб под Сталинградом, и Элфрида часто рассказывала ему, как вместе с другими вдовами она надевала траур в день памяти по немцам, павшим на Волге. Их было так много, что само слово «Сталинград» наполняло ужасом женские сердца.

– И все же, я думаю, он был педиком, – сказал Эдди. – Как это его угораздило на тебе жениться?

Он увидел, что она сразу заволновалась и опечалилась, как бывало всегда, когда на него находила хандра и он начинал ее подкалывать.

– Скажи, он с тобой хоть занимался любовью? – спросил Эдди.

– Да, – тихо ответила Элфрида.

– Часто?

Она не ответила.

– Раз в неделю?

– Чаще, – ответила она.

– Ну, может, он и не был совсем педиком, – рассуждал Эдди. – Но вот что я тебе скажу: он тебе изменял.

– Нет, – проговорила она, и он с удовлетворением заметил, что она плачет. Эдди встал.

– Если ты будешь себя так вести, я просто встану и уйду. Что это такое, ты совсем не разговариваешь со мной! – Он дурачился, а она это прекрасно понимала и знала, как ей надо реагировать.

Она упала на колени и обхватила его ноги:

– Пожалуйста, Эдди, не уходи, пожалуйста, не уходи!

– Скажи, что твой муж был педиком! Скажи мне правду!

– Нет, – сказала она, поднимаясь и плача в голос. – Не говори этого! Он был поэт.

Эдди налил себе еще и торжественно произнес:

– Ну вот, видишь, я же знал! Все поэты педерасты. Ясно? Кроме того, это и так видно по его зубам. – И он язвительно ухмыльнулся.

Теперь она истерически рыдала от горя и гнева.

– Убирайся! – кричала она. – Уходи! Ты животное, грязное животное! – И, когда он схватил ее, ударил по лицу, поволок к кровати и бросил на одеяло, она поняла, что попалась: он специально дразнил ее, чтобы возбудиться. Когда он навалился на нее всем телом, она не шевельнулась, но в конце концов уступила ему под воздействием обуявшего его неистовства и собственного острого возбуждения.