— Одно могу сказать: он не спал с ней в ту ночь.

    — Откуда вы знаете? — засмеялся Келсо.

    — Очень просто. Смотрите. — Она открыла тетрадь. — Двенадцатого мая, пишет она, у нее было «обычное недомогание», так? Десятого июня, в поезде, «самое неудачное время для путешествия». Можете сообразить сами. Между двумя этими датами ровно двадцать восемь дней. А через двадцать восемь дней после десятого июня — восьмое июля. К этому числу относится последняя запись.

    Келсо медленно поднялся и подошел к столу. Он посмотрел через ее плечо на детский почерк.

    — Что вы хотите сказать?

    — Она была правильная девушка. Правильная маленькая комсомолка, и все у нее было точно в срок.

    Келсо какое-то время переваривал эту информацию, затем снова натянул перчатки, взял у нее тетрадь и осторожно раздвинул две слипшиеся страницы. Да, это какое-то безумие, подумал он. Во всем этом есть что-то болезненное. Он с трудом заставил себя смириться с мыслью, которая вопреки его воле шевелилась в подсознании. Почему же еще Сталина могло интересовать, болела ли она именно краснухой? И были ли в ее роду генетические отклонения.

    — Скажите, — спросил он тихо, — когда она могла забеременеть?

    — Через четырнадцать дней. Двадцать второго.

    И вдруг она поняла, что не может больше оставаться здесь ни минуты.

    Она резко, вместе со стулом, отодвинулась от стола и с отвращением посмотрела на тетрадь.

    — Забирайте эту гадость, — сказала она. — Берите ее. Оставьте у себя.

    Она не хочет к ней больше прикасаться. Не хочетдаже видеть ее.

    На этой тетради лежит проклятие.

    Зинаида стремительно накинула на плечо ремешок сумки и открыла дверь. Келсо с трудом нагнал ее у лифта. О'Брайен вышел из монтажной и изумленно следил за происходящим. На нем была тяжелая непромокаемая куртка, с мощной шеи свисали два бинокля. Он было двинулся за ними следом, но Келсо подал ему знак остановиться.

    — Я сам все улажу.

    Она стояла в коридоре, повернувшись к нему спиной.

    — Послушайте, Зинаида, — начал Келсо. Дверь лифта открылась, и он зашел вместе с ней. — Послушайте, вам теперь небезопасно...

    Через мгновение кабина остановилась и в лифт вошел мужчина. Крупный человек средних лет в черном кожаном пальто и такой же кепке. Он оказался между ними, посмотрел на Зинаиду, потом на Келсо, ощутив неловкую тишину, вызванную его появлением. Глядя прямо перед собой, мужчина выпятил подбородок и едва заметно улыбнулся. Келсо понимал, о чем он подумал: любовная размолвка — что ж, такова жизнь, это проходит.

    Когда лифт достиг первого этажа, мужчина вежливо посторонился, пропуская их, и Зинаида быстро застучала по мраморному полу каблуками высоких сапожек. Швейцар нажал кнопку, открывая дверь.

    — Вы бы лучше, — сказала она, застегивая на ходу молнию куртки, — о себе побеспокоились.

    Был уже пятый час. Люди заканчивали рабочий день. На другой стороне улицы в окнах Келсо видел зеленоватое свечение компьютерных мониторов. Какая-то женщина вошла в подъезд, разговаривая по мобильному телефону. Мимо медленно проехал мотоциклист.

    — Зинаида, послушайте. — Он взял ее за руку, не давая уйти.