Несмотря на это, значительная часть Архипелага оставалась во многих смыслах нетронутой. И даже в местах повышенного скопления чужестранцев все еще поддерживался столетиями существовавший уклад.

Однако процесс был запущен, и так запросто его не остановить. В ответ росло недовольство. На военных базах отмечались случаи саботажа, горели дома эмигрантов, когда те находились в отъезде, набирали силу общественные движения, выступавшие за сохранение обычаев, языка и верований. На небольших островах даже вводили законы, ущемлявшие права инородцев.

Большинство этих проблем до сей поры обходило Шильда стороной. Его, как приезжего, не трогали нужды коренного населения. К тому же Форт-Таун последствия войны особо не затронули, хотя практически сразу после приезда Шильд наткнулся на небольшую колонию соотечественников. На других островах он почти не бывал, зато был наслышан о Мьюриси – крупнейшем острове Архипелага. На его разных сторонах разместились базы противоборствующих держав. В Мьюриси-Таун стекались иммигранты, город привлекал своими размерами и большим количеством культурно-развлекательных центров. Говаривали, что живут там практически как северяне.

Откуда-то из-за спины послышался голос Аланьи:

– Присядьте рядом и любуйтесь пейзажем сколько душе угодно.

Он обернулся. Она лежала на качелях под навесом, словно на ложе. Солнце нещадно палило непокрытую голову, и перспектива немного охладиться в тени была слишком заманчива. Впрочем, Шильд устоял.

– Аланья, признайтесь, что вы задумали?

– Я думала, вам захочется присоединиться. Зачем же, иначе, вы пошли за мной?

– Похороны почти завершились, и я хотел уходить, но вы меня заинтриговали, да и утесы хотелось посмотреть…

– Утесы как утесы, подумаешь.

– Ваша семья, видимо, иного мнения. Иначе зачем они здесь поселились да еще и виллу построили?

– Сами знаете, как бывает, – отмахнулась она. – Хотите – спросите их сами. Я, как и вы, здесь чужая. Неужели вы пошли со мной только ради того, чтоб полюбоваться утесами?

– Да, так и есть. Вы пригласили – я пошел.

– Мы здесь совсем одни. Идите, присядьте ко мне.

Голову пекло, становилось не по себе. Шильд поднялся по ступеням и присел на край диванной подушки, стараясь быть как можно дальше от Аланьи. Качели дернулись и остановились.

Аланья коснулась заколки и, игриво встряхнув головой, высвободила волосы. В эту минуту она напоминала Борбелию: по особым случаям та собирала волосы в тугой пучок, а потом одним махом их с упоением распускала.

– Садитесь поближе, – пригласила Аланья.

– Зачем?

– Неужели вам надо все объяснять?

Выпростав из-под себя ноги, она сама придвинулась к нему на подушках и наградила его дразнящей улыбкой.

Шильд резко встал, отошел к перилам и принялся всматриваться в открытое море, тщетно пытаясь скрыть охватившее его чувство неловкости. Он уже сто раз пожалел, что не убрался отсюда сразу же после кремации.

Тут явно творится что-то неладное, даже по здешним меркам. Здесь он еще сильнее ощутил себя чужаком. Все эти тайные разговоры, обычаи. Спиной он чувствовал Аланью, нервное поскрипывание качелей. Шильд обернулся и мельком взглянул на нее – та распростерлась во всю длину и, подложив руку под голову, кротко улыбалась. Как видно, его реакция нимало ее не смутила и тем более не обидела.

Глядя на нее, он в который раз убедился, что ни черта не смыслит в здешних обычаях. На его родине женщины не помышляли о подобной смелости в отношении мужчин. Не сказать, чтобы они были подавлены и безынициативны, но чтобы бросаться на шею первому встречному – такого Шильд в жизни своей не встречал.

Он был растерян и, не зная местных обычаев, не мог прийти к определенному выводу.