Я усмехнулся и, закатав рукава, направился на кухню.

Мы прибирались до позднего вечера, отмывая окна, мебель и молы. К концу уборки дом наполнился светом. Мы вычистили камин, и он перестал пахнуть старой сажей. Мы разобрали завалы в кладовках, выкинув тонны ненужного хлама, оставшегося от прежних жильцов и, видимо, от самого Громова.

Когда все было закончено, я откупорил новую бутылку вина и принялся за готовку.

Слова Лидии — «посмотрим на твое исполнение» — я воспринял как вызов. Она считает, что я не способен приготовить вкусно такое блюдо? Что ж, иногда полезно разрушать чужие стереотипы. Особенно, когда это доставляет удовольствие.

Готовка, а не разрушение чужих ожиданий. Хотя… второе тоже бывало забавным, если речь шла в хорошем контексте.

Кухня после наших совместных усилий сияла чистотой. Сталь и мрамор отражали мягкий свет ламп. Воздух был свежим, наполненный ароматизаторами лимона и хвои.

Я выложил на столешницу наши трофеи из супермаркета: увесистый кусок говяжьей вырезки, тугие, пахнущие лесом шампиньоны, пару луковиц, сливки и банку дижонской горчицы. Просто, но со вкусом.

Надев фартук, который обнаружился в одном из ящиков, я почувствовал себя странно. В своей прошлой жизни я готовил. Нечасто, но с удовольствием. Это было моим способом медитации, возможностью отключиться от мира мертвых и создать что-то живое, теплое, вкусное.

Но в этом теле, в теле Виктора Громова, этот простой бытовой ритуал ощущался иначе. Словно я возвращал не только этому дому, а и этому телу что-то… человеческое?

Нож в моей руке двигался уверенно. Лезвие легко скользило по волокнам мяса, нарезая его на тонкие полоски. Никакой спешки. Алиса, заглянувшая на кухню за водой, на мгновение замерла, наблюдая за моими руками. Я видел в ее глазах то же удивление, что и на лице Лидии, когда та увидела меня в фехтовальной стойке.

— Ого, — только и сказала она. — Ты, оказывается, и ножом умеешь пользоваться не только для вскрытия.

— Есть пара скрытых талантов, — ответил я, не отрываясь от работы.

Я поставил на огонь тяжелую чугунную сковороду, плеснул на нее оливкового масла. Когда оно раскалилось, я бросил туда мясо. Зашипело, запахло жареным. Я быстро, постоянно помешивая, обжарил говядину до золотистой корочки, чтобы запечатать внутри сок, и выложил на тарелку. Затем на той же сковороде, в смеси мясного сока и сливочного масла, обжарил до прозрачности тонко нарезанный лук, добавил грибы. Кухня наполнилась густым, дурманящим ароматом, от которого стало сводить желудок.

Я работал, полностью погрузившись в процесс. Влить немного белого вина, дать ему выпариться, оставив лишь тонкий кисловатый аромат. Добавить ложку горчицы для остроты, муку для густоты, а затем сливки. Медленно, тонкой струйкой, постоянно помешивая, чтобы соус получился гладким, шелковистым, без единого комочка. Вернуть в сковороду мясо, убавить огонь и дать всему этому потомиться, объединиться в одно целое.

На гарнир я отварил картофель и, размяв его со сливочным маслом и горячим молоком, взбил в воздушное пюре. Последний штрих — мелко нарезанная петрушка.

Когда все было готово, я накрыл на стол. Не на кухне, в холле. На том самом длинном дубовом столе, за которым мы впервые ужинали той самой тушенкой из банки. Я расстелил найденную в серванте льняную скатерть, расставил тарелки, приборы, тяжелые хрустальные бокалы, которые нашел там же. Зажег свечи в старинном серебряном канделябре.

Полумрак холла, живой огонь в камине, мягкий свет свечей, отражающийся в полированном дереве стола. Атмосфера была почти близкой к интимной.

— Прошу к столу, — сказал я, выходя на кухню, где девушки, привлеченные ароматами, уже с любопытством заглядывали в сковороду.

Они вошли в холл и замерли. Я видел, как расширились их глаза, когда они увидели накрытый стол.