Я разлил по бокалам остатки «Бел-Шамгарота». Затем, взяв большую ложку, разложил по тарелкам пюре, а сверху щедрую порцию бефстроганова, полив все это густым, ароматным грибным соусом.

Они сели за стол. Лидия — сдержанно, с присущей ей аристократической грацией. Алиса — с нетерпеливым предвкушением, ее глаза блестели.

Она первой и попробовала. Я видел, как она закрыла глаза от удовольствия, и на ее лице расцвела блаженная улыбка.

— Громов… — выдохнула она, прожевав. — Это… это просто офигенно!

Лидия ела медленно, смакуя каждый кусочек. Она не говорила ни слова, но ее молчание было красноречивее любых похвал. Я видел, как расслабились напряженные мышцы на ее лице, как в ее глазах, обычно холодных и отстраненных, появилось тепло.

Мы ужинали в тишине, нарушаемой лишь треском огня в камине и тихим звоном приборов. И в этой тишине не было напряжения. Было только умиротворение.

Я смотрел на них, на отблески пламени в их волосах, на то, как свет свечей смягчает их черты. И думал о том, что, возможно, гримуар был прав. Возможно, из меня действительно может выйти что-то путное в теле прогнившего человека. Не только в магии. Не только в профессии, но и в чем-то гораздо более важном.

В умении быть человеком.

* * *

Сырость. Она была здесь хозяйкой. Пропитала каменные стены подвала, сочилась с низкого, покрытого плесенью потолка, висела в воздухе тяжелым, почти осязаемым туманом, смешиваясь с запахом горелого воска и чего-то сладковато-медным, как запах старой крови.

Единственным источником света были три оплывшие свечи, стоявшие на грубо сколоченном столе. Их неровное, трепещущее пламя выхватывало из мрака три фигуры в черных балахонах с глубокими капюшонами, скрывавшими лица.

Но было их гораздо больше.

Тишина была почти абсолютной, нарушаемой лишь тихим, методичным капаньем воды где-то в углу и тяжелым, прерывистым дыханием одного из троих.

— Вы что, с ума посходили? — голос, сорвавшийся на шипящий шепот, разорвал тишину. Он был полон ярости, которую говорящий едва сдерживал. Тот, кто говорил, резко поднялся, опрокинув грубый деревянный табурет. Он нервно мерил шагами небольшое пространство, его тень металась по стенам, словно разъяренный зверь в клетке. — Мало того, что вы просрали первый труп, бросив его так, что на него наткнулся какой-то гребаный грибник!

— Ну так не наша ж вина, что он забрел в такие дебри, — раздался в ответ неуверенный, оправдывающийся голос. Второй культист, сидевший справа, съежился под гнетом чужой ярости. — Место было выбрано идеально. Глушь. Кто ж знал…

— Заткнись! — первый развернулся так резко, что полы его балахона взметнулись. Он шагнул к сидящему и склонился над ним. Его лицо, скрытое в тени капюшона, оказалось в нескольких сантиметрах от лица второго. Из-под капюшона вырвался ледяной, полный угрозы шепот. — Иначе я тебя лично выпотрошу здесь и сейчас. И брошу твое сердце собакам.

— … — второй лишь судорожно сглотнул, не в силах вымолвить ни слова.

Первый отошел, снова заходив по подвалу. Его руки были сжаты в кулаки с такой силой, что побелели костяшки. Но в темноте этого никто не видел.

— Так во второй раз вы вообще обосрались пуще прежнего! — он остановился и ударил кулаком по столу. Свечи подпрыгнули, пламя затрепетало, едва не погаснув. — Как? Скажите мне, КАК вы умудрились провести ритуал недалеко от имения ИНКВИЗИТОРА⁈ ЧЕМ ВЫ ДУМАЛИ⁈ — пророкотал он, и его голос эхом отразился от стен. — Почему вы вообще бросили тело там? Его же нашли! Нашли, идиоты!

Второй культист, сидевший справа, вздрогнул от яростного рыка, но на этот раз не съежился.