«Глупец, — прошипел голос, и в нем впервые прозвучало раздражение. — Ты цепляешься за свою боль, как утопающий за камень. Ты не видишь красоты в совершенстве».

«А ты не видишь жизни в несовершенстве, — ответил я. — Мы квиты».

Фиолетовый туман с ревом схлопнулся, и я снова оказался в тронном зале. Бой продолжался, но это был не мой бой. Мои друзья сражались не с Кроули. Они сражались с его тенями, которые лезли из стен, из-под пола, пытаясь добраться до меня, пока я стоял неподвижно, как статуя. А сам жрец смотрел на меня, и в его фиолетовых глазах была холодная ярость. Он проиграл первый раунд.

Я понял, что не смогу победить его силой. Ни физической, ни ментальной. Его логика была безупречной в своей бесчеловечности, его защита — абсолютной. Он был крепостью, построенной из холода и порядка. Пытаться пробить ее стены было бессмысленно. Но у каждой крепости есть внутренний двор. И я решил не штурмовать ворота, а просто открыть их. Свои собственные.

Я опустил кинжалы. Они с глухим стуком упали на каменный пол. Я перестал сопротивляться. Я перестал защищаться. Я просто открылся. Полностью. И шагнул ему навстречу.

«Ты хочешь знать, за что я сражаюсь? — спросил я тихо, глядя прямо в его нечеловеческие глаза. — Хорошо. Я покажу тебе».

Я не стал выстраивать образы или аргументы. Я просто позволил ему войти. Я обрушил на него не удар, а поток. Поток всего, чем я был.

Он увидел мир моими глазами. Он почувствовал, как обжигает кожу ледяной ветер на стене Зареченска. Он ощутил вкус дешевого эля в портовой таверне и тепло свежего хлеба, который пекла Шелли. Он почувствовал боль от раны, оставленной теневым зверем, и глухую, ноющую боль в сердце при виде измученного лица Грэга.

Но это было только начало.

Я дал ему почувствовать тепло руки Риты в моей. Не платоническую идею любви, а простое, физическое ощущение ее кожи, ее силы, ее уверенности, перетекающей в меня. Я дал ему ощутить укол отцовской гордости, когда Грэг впервые назвал меня «папой». Я впустил его в нашу первую ночь с Шелли, в этот огненный, первобытный вихрь страсти и нежности, который сделал нас одним целым. Я заставил его пережить нашу общую ярость, когда мы ковали первые клинки, и наше общее, тихое отчаяние у костра после проигранного боя.

Это был не свет. Это была жизнь. Во всей ее грязной, хаотичной, нелогичной, болезненной и ослепительно прекрасной полноте. Для него, для существа, чей мир состоял из стерильных формул и холодного порядка, этот поток стал ядом.

Я увидел это в его глазах. Фиолетовое пламя впервые дрогнуло. В его глубине промелькнуло что-то новое. Непонимание. Смятение. И… страх? Он отшатнулся от меня, как от огня. Его идеальный мир, его стройная система дала трещину под напором этого иррационального, живого тепла.

«Что… это? — прошептал он, и в его голосе впервые прозвучали человеческие нотки. — Этот… хаос… он… неправильный…»

В его глазах промелькнуло сомнение. И этого мне хватило.

Я не стал бить физически. Я собрал все это — тепло руки Риты, улыбку Грэга, верность Сета, вкус хлеба, боль и радость — в один-единственный, сконцентрированный луч. Не света. Жизни. И ударил им прямо в эту трещину в его сознании.

Кроули не закричал. Он просто замер. Фиолетовый свет в его глазах погас, и на мгновение я увидел в них обычные, человеческие, испуганные глаза лорда Кроули. Глаза человека, который заглянул в бездну и понял, что променял свою душу на идеальную пустоту. А потом он начал рассыпаться. Не в прах. А в фиолетовую пыль, которая тихо оседала на пол.