Однако выбора у Саймона тогда не было, и он попытался осуществить покушение. Откладывать его было нельзя, все было рассчитано с точностью до секунды. Жертва должна была приехать в Париж на специальном литерном поезде, маршрут пролегал через Альпы. Все было готово к покушению. Но немцев предупредили заранее, и они подготовились. Отчет Д'Амбрицци о провале операции был довольно скуп и схематичен. Несколько бойцов из отряда Саймона были убиты, остальным удалось бежать в Париж. Там Саймон и затеял расследование с целью выявления предателя.

Торричелли отчаянно пытался убедить его, что он бы никогда не допустил такой подлости, как предательство, пусть даже и не одобрял деятельности группы Саймона в целом. И вот в конце концов Саймону удалось напасть на след оборотня, им оказался священник, отец Лебек, о котором рассказывал мне Лео, ставший свидетелем страшной сцены на заброшенном парижском кладбище. Саймон задушил предателя собственными руками. А затем распустил своих ассасинов, поскольку до него дошел слух, что из Рима к ним направляется дознаватель. Последнее, что знал о Саймоне Д'Амбрицци, так это то, что он отправил двух своих людей на север Ирландии, в монастырь Сент-Сикстус, поручив им доставить туда конкордат Борджиа.

Но кто ехал в том поезде? Точнее, чью именно жизнь спас тогда предатель Кристос, он же отец Ги Лебек?...

И второе: меня не переставал удивлять тот факт, что Д'Амбрицци решил изложить всю эту историю на бумаге. И потом, если бы речь шла о другом человеке, я задал бы себе еще один вопрос, а именно: каким образом он вообще узнал об ассасинах? С Д'Амбрицци здесь все более или менее ясно, он был своим, он находился там во время войны, к тому же человеком был весьма наблюдательным и сообразительным. А потому мог довольно много знать. Но к чему понадобилось ему записывать все это, да еще оставлять эти бумаги в чужом доме, а потом и вовсе забыть о них?

Больше всего я удивился самому факту существования «завета» Д'Амбрицци; при этом следовало отметить, что почти ничего нового к рассказу брата Лео или к тому, что поведала мне Габриэль Лебек, он не добавил. Мне не хотелось преуменьшать значение этого открытия отца Данна. Но ведь именно так обстояли дела. Единственно значимым показался мне тот факт, что Д'Амбрицци мог наблюдать за осуществлением заговора Папы Пия, активизацией группы ассасинов.

Данн выслушал меня, затем склонил голову набок и одарил долгим и пытливым взглядом исподлобья.

— Продолжение следует, мальчик мой. Разве я сказал, что закончил?

Д'Амбрицци выжидал и продолжал наблюдать за драмой, разворачивающейся между нацистами, Ватиканом и противоборствующими им ренегатами-ассасинами. Настало лето 1944-го, и в августе Париж был освобожден союзническими войсками. Немецких оккупантов изгнали, но сама война еще не закончилась. В городе царила полная неразбериха. Не хватало продуктов, самых необходимых товаров, люди роптали, на смену радости пришли горечь и разочарование. Те же, кто сотрудничал с оккупационными властями, жили в постоянном страхе, опасались мести со стороны патриотов. По всем районам Парижа прокатилась волна жестоких убийств. В такой вот обстановке человек из Ватикана продолжал свое расследование убийства отца Ги Лебека и еще двух дел: отказа от повиновения маленькой армии наемников Саймона и попытки покушения на жизнь человека в поезде. По мнению Ватикана, ассасины провалили важнейшую миссию, доверенную им самим Папой.

Присланный Ватиканом дознаватель отчитывался только перед епископом Торричелли (последний, очевидно, делился своими соображениями по поводу его действий с Д'Амбрицци). Это был жесткий, неприветливый и крайне хладнокровный господин, настоящего имени которого никто не знал, но в дневнике Д'Амбрицци называл его Коллекционером, возможно, потому, что он с упорством и тщанием, достойными истинного коллекционера, собирал доказательства по всем трем делам и обладал типичным для полицейского менталитетом.