— Допустим, — кивнул Андрюша с интересом.

— Богатый красавец, — сел рядом с Андрюшей «синяк», — помоги несчастному участнику движения доехать до рая. У самых райских врат горючее кончилось. Не прошу канистру, я уже почти там, я и на полулитре до рая дотяну. Всего на поллитру, красавец. Согласно статье шестнадцать часть вторая.

Красиво было сказано и нагло.

— Чего задумался, красавец? — «Синяк» отыграл свою коронку из последних сил, теперь его колотило. — Мелких денег нет? Давай крупную. Я разменяю… — И протянул хрипло, почти жалобно: — Помоги… Умираю…

Андрюша встал. Сунул ему в ладонь десятку и пошел по бульвару к дому, переодеваться в свои обноски. К такому шикарному маскараду он был не готов. Сколько еще приключений выпадет на его голову пока он доберется до стрелки?… В обносках спокойнее.

Но, дойдя до переулка, остановился. А если, пока он переодевается, позвонит Алик?

Андрюша зашел в парадную и сел на подоконник между первым и вторым этажами. Закурил, поражаясь своей нерешительности. Сидит на своей лестнице — и не может зайти в родную квартиру… Мысль об Алике внушала ему безотчетное беспокойство. Андрюша не понимал его причину. Он чувствовал, что связан с этим сумасшедшим парнем какой-то невидимой, прочной пульсирующей нитью. Если он позвонит, Андрюша просто не сможет не взять трубку…

Андрюша уже хотел подняться домой, но представил вдруг лицо матери, когда она увидит его в этом шикарном прикиде. Объяснять ей ничего не хотелось.

Андрюша сплюнул и повернулся к стене. На грязной зеленой стене ригельным ключом была выцарапана знакомая надпись: «Витя Цой, мы с тобой!» В соседнем полку точно такая же была у кого-то на башне танка…

Андрюша понял вдруг, что попал с одной войны на другую. Только тут, на дембеле, все страшней. Потому что непонятней и незаметней.

Наверху хлопнула дверь. Старый разбитый лифт ворча пополз за пассажиром. Андрюша не хотел показываться соседям в своем маскараде. Он спустился в подвал, спрятал за старыми ящиками красивый пакет с обносками и, прежде чем опустился дребезжащий лифт, вышел на улицу. Пошел к Литейному, на тридцать четвертый трамвай, на котором когда-то пацанами ездили на Кировский стадион болеть за «Зенит». Давно это было…

На стрелке была совсем другая жизнь. Искрился на солнце залив. Разбрызгивая солнечные искры, летели к Петергофу белоснежные «Метеоры». На пляже звонко стукал мяч. Потные загорелые парни забивали бичбол.

Их подруги в разноцветных бикини стайками тянулись к тележкам с мороженым. Под полосатыми зонтиками у лотков змеилась голоногая сороконожка очереди. Из динамиков спасательной станции «муж бабушки, но не дедушка» громко взывал к ней с надрывом на всю округу: «Если ты меня разлюбишь, в тот же вечер я умру!»

Девчонки из очереди как по команде уставились на Андрюшу. Он в шикарном костюме и в черных очках невозмутимо прошествовал мимо, изнывая от жары. Сороконожка оценила его дружным хохотом.

Андрюша от души материл «голубого песца» за идиотский маскарад. И Алика материл: из-за его звонка не смог переодеться в обноски, и заодно материл себя.

«О Магдалена! Морская пена!» — надрывался «муж бабушки».

Андрюша засунул руки в карманы, наклонил голову. Перед ним удивленно расступались поддатые, расслабленные пляжники. Голые детишки указывали на него пальцами. А Марина сказала, что на стрелке почти никого. «За стадионом»,— вспомнил вдруг он и почти побежал за стадион.

Андрюша дошел до конца стрелки. Дальше с двух сторон был залив. А с третьей, с правой, протока, Гребной канал. По каналу красиво скользила узкая, как игла, лакированная четверка.