Не худшая ситуация, на самом-то деле. Помнится, было мне лет десять, когда меня выворачивало наизнанку кровью в техническом отсеке одного старого грузового корабля. В тот день мы узнали, почему именно в технические отсеки старых кораблей запрещено соваться молокососам до шестнадцати. Перепуганный Соркин тогда мельтешил вокруг и колол мне все стимуляторы, какие только нашел, наугад. Обратиться к врачам он, конечно же, не мог – любой из них способен был сдать меня людям, которых я через много лет заставил кричать…

Но я отвлекся, а ведь единственной ценностью моих воспоминаний была простая мысль: не умер тогда, не умру и сейчас. Я задыхался, незащищенную кожу уже покрывали ожоги, я закрыл глаза, потому что зрение во тьме потеряло смысл, и двигался по памяти, я не зря схемы изучал. Но я не сомневался: со стороны это выглядело так, будто я на прогулку вышел. Не важно, что тут аудитории нет, навык лучше не терять – только я один имею право знать, трудно мне или нет.

До ядра я все-таки добрался. Паскудно далекого от входа. Но способного обеспечить мне такой доступ, который никто и никогда не засечет. Я достал из кармана на поясе чип для беспроводной связи и осторожно начал отвинчивать защитную панель. То, что я добрался, все интриги моей вылазки не завершило. Я понимал, что, как только я уберу панель, электричество может устремиться прямиком в тот чип, который мне в мозг имплантирован, и с угольками в черепе я вряд ли долго проживу. Предугадать такое невозможно, только проверить.

Интересно, если я не вернусь, Мира скажет остальным, куда я делся, чтобы я хоть похороны нормальные получил? Или предпочтет не подставляться ради чего-то столь сентиментального?

Я сомневался, а руки все равно двигались, убирая крепления одно за другим. До момента истины оставалось три… два…

Вот зараза. Ток там все-таки был…

* * *

Сатурио Барретт предпочитал работать без напарников. В беседах с отцом он объяснял это тем, что кочевников на станции слишком мало, нужно использовать каждого из них – и отчасти это было правдой, но не всей правдой.

Просто каждый раз, когда ему выпадало работать с кем-то, он вынужден был следить, чтобы его очередной напарник не сорвался, не начал драку, не придушил кого-нибудь в темном уголке. Печальная участь старшего сына. Какие в таких обстоятельствах могут быть расследования? А вот если все то же самое происходило, пока Сатурио оставался в стороне, он всегда мог объяснить это своим отсутствием.

Хотя плохо, конечно, что младшие наглеют… Но не критично. Тут Сатурио был солидарен с отцом: десять лет на станции привьют им должную цивилизованность.

Пока же младшие ничего особенного не натворили, и Сатурио мог заняться делом. Он отправился на ферму – туда, где работал ныне покойный Ирвин Фратник.

Странное все-таки убийство. Сатурио вынужден был признать это, он ведь не первый год работал полицейским. Ирвина не просто лишили жизни, его уничтожили – с дикой яростью, при которой смерть становится лишь финальным этапом, а вовсе не целью как таковой. Его наказывали, ему мстили… даже его тело не оставили в покое, изуродовали, используя того робота!

Преступление, которое он совершил до миссии, не заслуживало такой мести.