И Сигизвульту меч предъявил.

    Сигизвульт меч тот осмотрел, ощупал, чуть не обнюхал, едва не облизал. Потом и сыновья Сигизвультовы с зятьями его тоже меч этот смотрели, щупали, нюхали, лизали. Чуть было не съели. После суждение свое вынесли: не нашенский, мол, меч.

    И спросил сыновей да зятьев сигизвультовых Одвульф: не видали ли чего подобного? И им тоже про рыжего рассказал.

    Зятья же и сыновья Сигизвульта вид наглый имели. Сразу видно - не держит их твердой рукой Сигизвульт! Отвечали насмешливо: есть, мол, в селе у них воин один, Хиндасвинт, до медовухи весьма охочий; так вот этот Хиндасвинт в Бога Единого с Добрым Сыном верует. И один раз, упившись, долго по лесу за каким-то Пилатом гонялся - мерещился ему за деревьями Пилат: манил. Ярился Хиндасвинт: зачем Пилат с ним играет? Убить, стало быть, этого Пилата хотел Хиндасвинт. Ради чего Пилат Доброго Сына распял, вражья морда?

    Так вот надо бы этого Хиндасвинта распросить, может, он и рыжего видел.

    И спросил один из зятьев сигизвультовых Одвульфа: а не Пилат ли часом рыжий тот?

    А старший сын сигизвультов с глазами жабьими подтвердил: и верно, рыжий-то - Пилат. Надо Хиндасвинта утешить: отомстили, мол, за Доброго Сына. Отдыхай, Хиндасвинт. И заржал, заходясь, что гизарнов жеребец.

    А второй зять сигизвультов спросил Одвульфа: что, мол, воин тот ваш Агигульф, новой веры, что ли, коли за Доброго Сына так ратует, Пилата по камышам истребляет?

    Потупился Одвульф, за больное место его задели. Нет, сказал честно, воин тот Агигульф, хоть и славен и доблестен, но в вере своей заблуждается и поклоняется идолищам.

    Тут один из сыновей Сигизвульта (Одвульфу он сразу не понравился - рожа лисья и говорит вкрадчиво да с подковыркой) сказал: не Гупту ли нашего часом этот Агигульф прибил? Гупта-то наш рыжий - и шастает где ни попадя. Мог и в камышах у вас сидеть. Кто ведает, что блаженному на ум взбредет.

    Остальные стали кричать на этого сына Сигизвульта: что ты несешь? У гепидов, мол, наш Гупта. Сами же его туда и провожали. Твердил блаженный, что Слово Божье гепидам понес. Воистину, блаженный. Ей-ей, блаженный. Это же надо, к гепидам пойти со Словом Божьим! Теперь не ранее, чем через год, вернется, быстрее не втолкует. Благую Весть гепидские головы в месяц не пережуют.

    Тут Одвульф переживать стал. Как это - нет в селе Гупты? Как же без Гупты? Он ради Гупты, можно сказать, и вызвался в село то идти.

    На то зятья и сыновья Сигизвульта заухмылялись гнусно - Сигизвульт им в том препон не ставил - и сказали: вот так-то, без Гупты.

    Тогда Одвульф потребовал: пусть тинг соберут. Сигизвульт отвечал, что он, Сигизвульт, не против и поговорит со старейшинами, чтобы тинг собрали. Но хочет еще раз от родича своего Одвульфа услышать: как он объяснит людям, почему их от трудов оторвали, ради какого дела на тинг собрали? Ужели забыл достопочтенный Одвульф, что время страды близится. И кстати, велико ли хозяйство у славного воина Одвульфа?

    Удивился Одвульф. Разве он только что Сигизвульту все это не растолковал? Ну, коли все у них в селе такие непонятливые, еще раз повторит: есть у нас воин, Агигульф. Пошел он как-то раз с мальцами рыбу ловить…

    Тут Одвульф рассказ свой оборвал. Посмотрел сперва на Хродомера, потом на Рагнариса. Синяк свой потрогал. Рагнарис и спросил его, презрения не скрывая: что, сразу тебе синяк этот поставили? Одвульф ответил нехотя, что синяк ему поставили не сразу. Добавил, что зятья у Сигизвульта какие-то бешеные, не пожалел Сигизвульт дочерей своих, когда замуж их выдавал.