Но кто ему, праведнику, слово поперек скажет? Коли захотел праведник деда-язычника с собой в рай взять, значит, так тому и быть. А уж реветь, глазами моргать и слюни распускать Ахма всегда был горазд.

    Только вот захочет ли Ахма за деда слово замолвить? Дед-то в капище Ахму-дурачка снести грозился…

    Я решил, что после у годьи про то спрошу. Годья должен точно все знать.

    Эти мысли в голове у меня вертелись, пока годья Винитар говорил. Годья после Хродомера говорить взялся.

    Очень утешительно годья говорил. Верующие в Бога Единого, сказал годья, любят в близком своем человеке не тело его, а душу. И когда умирает близкий тот человек, то теряют они его тело, но не теряют души, ибо душа бессмертна и всегда пребудет с теми, кого любит. Поэтому вообще не следует горевать по умершим. И если мы и горюем, то только лишь от слабости своей телесной и по неразумию.

    Мне было немного стыдно, потому что в Ахме-дурачке я не любил ни тела, ни души. А вот в дедушке все мне было любо.

    Умирает ли душа у тех, кто не веровал в Бога Единого? Я решил не спрашивать про это у годьи, потому что боялся, не сказал бы он: умирает.

    Дрова для погребального костра еще со вчерашнего дня возили. Знатный был костер, сам как курган, такой огромный. Дед с Ахмой рядком на костре том лежали, первый в роду и последний в роду. И видно было, что дед с Ахмой одного роста - а мне-то всегда чудилось, что Ахма-дурачок на голову ниже, чем дедушка Рагнарис.

    Дедушка Рагнарс был в своей лучшей одежде и в шлеме своем рогатом. Слева от дедушки меч обнаженный лежал, много крови вражьей испивший. Справа же ножны от меча лежали и дедушкино копье.

    На красивом поясе с большой пряжкой был у дедушки кинжал. Я ему свой кинжал отдал, тот, что у чужака взял, дядей Агигульфом убитого. Я был горд, что дедушка возьмет с собой мой кинжал.

    В ногах щит поставили, Арбром погрызенный, и рядом - самого Арбра, чтобы дедушке не скучно было. Арбр был полон темного ильдихиного пива. Хорошо бы, думал я, дедушка с Арбром встретились и пива этого вместе испили. То-то посмеялись бы отменной шутке, которую дедушка Рагнарис отмочил!

    Еще коня хотели дедушке на костер положить. Но тут уж Ульф вмешался и не позволил. Ульф сказал:

    -  Что наложницу хотите вслед за отцом отправить, то ваше дело, и у меня об этой Ильдихо голова не болит. А вот коня не дам. Кони нам сейчас очень нужны будут.

    Я видел, когда Ульф эти слова говорил, что отец мой Тарасмунд на него очень злится.

    Еще дедушке его драгоценный коготь дракона на шею повесили.

    У Ахмы-дурачка крест на шее был (он его всегда носил, и я раз видел, как они с Фрумо этот крест целовали, то он поцелует, то она).

    Фрумо, видя, как дедушку Рагнариса обряжают (на Ахму-то мало внимания обращали, ибо невеликая то была потеря), захотела сама мужа своего обрядить, чтобы не хуже Рагнариса он был. Женщины сперва дурочку одноглазую к телам не подпускали, но Фрумо вой подняла, глаза выпучила, вот-вот разродится. Отец наш Тарасмунд и велел женщинам Фрумо подпустить.

    Фрумо сразу успокоилась, как только поняла, что по ней все будет. Сняла с себя серебряные серьги (ей отец ее, Агигульф-сосед из похода привез, давно еще, когда не была она такой полоумной) и Ахме на грудь их положила.

    Отец тем женщинам сказал: пусть так и будет.

    Мать наша Гизела к костру горшок с кашей принесла. Красивый горшок, самый лучший у нас. Она его в ногах у Ахмы поставила.

    Годья Винитар стал ее отчитывать, что это все неугодно Богу Единому, но мать наша Гизела годье на то возразила, что за горшок с кашей Бог Единый всяко не прогневается.