Слушали Хродомера воины - румяный Аргасп, всегда веселый Валамир, который сейчас был ох как невесел, дылда Теодегаст, который стоял сутулясь, будто гору ему на плечи навалили; Гизарна, лень свою позабывший. Хоть и не был дедушка Рагнарис военным вождем, но как с вождем воины с ним прощались.

    Одвульф в дареных матерью нашей Гизелой штанах стоял, рыдая и поминутно крестясь. Я приметил, что Гизарна на Одвульфа кровожадно поглядывает и странно пальцами шевелит - руки, видать, чесались Одвульфа вздуть. Я не понял, за что Гизарна так на Одвульфа взъелся, но странное дело! - мне тоже почему-то хотелось, чтобы он Одвульфа побил.

    Годья Винитар тоже здесь был. Он Ахму отпел в храме Бога Единого, и кто хотел, те на том пении были, в том числе и многие из числа поклоняющихся старым богам. Теперь же, сельчан уважая, слушал Винитар, как говорит о Рагнарисе Хродомер. Впервые видел я, что наш годья Винитар - воин и что обличьем он ничем не отличается от Тарасмунда или Ульфа.

    Когда дед жив был, мы всякую трапезу собирались вместе. Дед точно корень нашего рода был. А сейчас, видя, сколько людей на дедову последнюю трапезу пришло, понял я вдруг, что больше нам уже так не собраться. И много чужих лиц среди своих. Вон и вандалы, и Филимер (хоть и брат он нам, а все же не совсем родной). И Ульф будто не родной стал. И Винитар, которого на наших трапезах прежде никогда не бывало. А Ахма-дурачок, последний в роду - тот наравне с дедом лежит и почести ему отдают.

    Да и собирались мы прежде под кровлей нашего дома. А теперь собрались под открытым небом, а дом наш - за рекой. И село все за рекой, стоит открытое, будто голое, беззащитное без людей. Как будто не дедушка Рагнарис, а село умерло.

    От этих мыслей страшно мне стало.

    …Аларих и Арбр отныне сотрапезники его. Река отделяет его от прежнего дома, в который не войти Рагнарису ныне. Никогда отныне Рагнарису реку сию не перейти. Могучим воином был Рагнарис; тяжким горбом на спину земли курган его ляжет.

    Так говорил Хродомер. От слов его еще страшнее становилось, ибо не было правды в этих словах, и даже я понимал это.

    Не быть Рагнарису с Аларихом и Арбром. Умер своей смертью и в Вальхаллу ему не войти, уделом ему будет темный хель. Те, кто веровал в старых богов, знали это.

    Мы же, кто верует в Бога Единого, понимали, что геенна огненная дедушку нашего Рагнариса ждет, если он в последний момент захочет Вотана променять на Бога Единого. Куда ни пойди, везде ему плохо на том свете.

    А коли так, то непременно начнет дедушка Рагнарис возвращаться домой.

    Есть одно верное средство против таких буйных воинов, которым в могиле не лежится, и всегда так поступали, коли в покойнике не уверены (дядя Агигульф рассказывал, да и сам дедушка): отрезают ему голову и прячут куда-нибудь. А то в ноги положат, дабы запутать покойного, с толку его сбить, обездвижить.

    И понимал я умом, что именно так следовало бы от мертвого дедушки обезопаситься.

    Но с души воротило от такого. Хотя мы веруем в Бога Единого, так что, может быть, нам можно обойтись без этого. Да и у кого рука поднялась бы? У Тарасмунда сына его? У Ульфа? У Хродомера? Нет, не хотелось мне этого. И никому не хотелось.

    А потом подумал я: ну и пусть бы дедушка возвращался! С Арбром дружил же дедушка Рагнарис, хотя Арбр был много лет как мертв. Так и мы с дедушкой дружить будем. И от этой мысли даже повеселел я.

    После и другой мыслью себя утешил. Годья говорит, что Ахма наш праведен был. Может быть, Ахма на том свете за деда словечко замолвит, так что когда дойдут они вдвоем до перекрестка, где расходиться им - одному в хель, другому в рай - утянет Ахма за собой и деда.