Тарасмунд матери нашей Гизеле велел к годье идти. Чтобы готовился Ахму-дурачка отпевать. Потом к Хродомеру повернувшись, сказал:

    -  Коли уж мертвых хоронить по вере их, то сына моего Ахму по вере Бога Единого погребать буду.

    Хродомер уже рот раскрыл, чтобы ответить, как Ульф вмешался. Сказал спокойно:

    -  Не время о мертвых печься. Как бы самим не помереть, да так, что и похоронить некому будет.

    Тут уж оба - и Хродомер, и Тарасмунд - на Ульфа ополчились. А он и в ус не дует. Урожай, говорит, только что сняли, чужаки в затылок дышат, людей не хватает - да и не такой человек был этот Ахма, чтобы по нему большую страву справлять.

    И предложил Ахму вместе с дедушкой Рагнарисом проводить.

    Тарасмунд заговорил было о том, что для Бога Единого нет великих и малых, для него все равно важны, и не ему, Ульфу, Божьим светом не просвещенному, о том судить.

    На то Ульф улыбнулся чужой улыбкой и заметил, что не Тарасмунду, в таком случае, судить, каким светом он, Ульф, просвещен. И не о свете сейчас речь, а о том, как покойников не обидеть и живых от погибели уберечь. По людскому закону, как исстари велось, не следует разлучать деда с внуком. И коли умерли в один день, то пусть и под курганом рядом лежат. Ибо недвусмысленный знак был дан этой двойной кончиной. А ежели Тарасмунд того не видит, то это его, Тарасмунда, печаль.

    На что отец наш Тарасмунд возразил, что напротив, следует отделить ничтожного Ахму, который в бурге небесном при Добром Сыне из последнего станет первым (как о том годья поет), от могущественного в мире сем Рагнариса-воителя, блуждавшего в потемках. Ибо враги человеку - домашние его, о чем годья в храме Бога Единого многажды пел.

    Старейшина же Хродомер неожиданно мирно сказал на то отцу моему Тарасмунду:

    -  Когда глядишь на реку, то не можешь одну каплю воды отделить от другой. Так и род: кто отделит сына от отца, деда от внука, младшего от старшего? Все следуют один за другим в непрерывном потоке. - И добавил, что ушам его старым невыносимо глупости слушать, какие годья Винитар в храме поет. Скорбно ему, что сын достойного Рагнариса, ныне старший в роду славном, глупости сии повторяет.

    Ульф же сказал, ссору предупреждая, что Ахму пусть Винитар в храме Бога Единого по своему обряду отпоет, а страву для деда с внуком общую сделать надобно. И добавил, что с Винитаром обо всем сам договорится. Я заметил, что он не говорит о Винитаре «годья».

    Предложение Ульфа не понравилось ни Хродомеру, ни Тарасмунду, но лучшего все равно никто не придумал.

    Хродомер с нашего двора прочь пошел. Уже уходя, к Ильдихо повернулся и спросил, не передумала ли. Ильдихо на отца моего Тарасмунда просяще поглядела и ответила Хродомеру, что нет, не передумала. Хродомер и ушел, не оборачиваясь.

    Тарасмунд в дом пошел. Ульф вслед за Хродомером со двора подался - видать, с Винитаром разговаривать.

    А я возле дедушки остался.

    Тут как из-под земли дядя Агигульф появился. Лицо опухшее, заплаканное. На лбу синяк огромный - Ульф ночью угостил. Медовухой от дяди Агигульфа разило. Дядя Агигульф, нетвердо на ногах держась, за край телеги, где дед лежал, ухватился, навис над покойником и взвыл тоненько:

    -  Атта, аттила! Что ты наделал? Куда ты ушел? Как я без тебя? На кого ты бросил своего младшего сына? Любимца своего, Агигульфа? Говорил же, что Агигульф - любимец богов, а сам бросил! Почему ты ушел с поля боя, Рагнарис? Как мне биться с врагами, не видя перед собой твоей спины? - Выдохнул по-звериному: - О-ох!.